Статья опубликована в рамках: XXIX Международной научно-практической конференции «В мире науки и искусства: вопросы филологии, искусствоведения и культурологии» (Россия, г. Новосибирск, 28 октября 2013 г.)

Наука: Филология

Секция: Русская литература

Скачать книгу(-и): Сборник статей конференции

Библиографическое описание:
Спивачук В.А. СВОЕОБРАЗИЕ ЯЗЫКОВЫХ СРЕДСТВ В РАССКАЗАХ ПАНТЕЛЕЙМОНА РОМАНОВА // В мире науки и искусства: вопросы филологии, искусствоведения и культурологии: сб. ст. по матер. XXIX междунар. науч.-практ. конф. № 10(29). – Новосибирск: СибАК, 2013.
Проголосовать за статью
Дипломы участников
У данной статьи нет
дипломов
Статья опубликована в рамках:
 
Выходные данные сборника:

 

СВОЕОБРАЗИЕ  ЯЗЫКОВЫХ  СРЕДСТВ  В  РАССКАЗАХ  ПАНТЕЛЕЙМОНА  РОМАНОВА

Спивачук  Валентина  Александровна

преподаватель  Хмельницкого  национального  университета,  г.  Хмельницкий

Е-mail:  spivachuk_vo@ukr.net

 

PECULIARITY  OF  LANGUAGE  IN  PANTELEIMON  ROMANOV’S

SHORT  STORIES

Valentina  Spivachuk

teacher  of  Khmelnitsky  National  University,  Khmelnitsky

 

АННОТАЦИЯ

В  статье  проанализировано  своеобразие  языковых  средств  в  рассказах  П.  Романова.  Автор  статьи  сосредоточила  внимание  на  анализе  средств  композиции  повествования,  с  помощью  которых  П.  Романов  создавал  художественно-актуальные  картины  и  образы,  а  также  отличающиеся  большим  искусством  словесные  миниатюры.

ABSTRACT

The  article  analyzes  the  uniqueness  of  language  tools  in  P.  Romanov’s  stories.  The  article  focused  on  the  analysis  of  the  composition  of  the  narrative  which  helps  P.  Romanov  created  artistic  and  relevant  pictures  and  images,  as  well  as  the  great  art  of  verbal  different  miniatures.

 

Ключевые  слова:  сюжет,  рассказ,  язык,  диалог.

Keywords:  plot,  short  story,  language,  dialogue.

 

Пантелеймон  Сергеевич  Романов  (1885—1938)  —  писатель  необычной  творческой  судьбы.  Большой  вклад  в  литературу  он  сделал  благодаря  огромному  художественному  багажу.  Творческая  судьба  П.  Романова  пережила  этап  широкой  известности,  любви  и  почитания  читателей,  а  также  незавидную  долю  опальных  писателей  и  поразительное  непонимание  критики.  П.  Романова  обвиняли  в  «безоглядочном  анектотизме»  (Г.  Горбачев,  Конст.  Федин,  Г.  Хризич),  равнодушной  насмешке  «над  обречённым  юродством  социальным  и  бытовым  [10,  с.  87]»  Пакентрейгер),  ориентации  на  «мещанина»  (С.  Ингулов,  И.  Машбиц-Веров,  Н.  Эрлих),  хотя  сам  Романов,  пытаясь  оправдаться,  писал  «мещанство  в  литературе  больше  всего,  по-моему,  характеризуется  отсутствием  глубоких  и  широких  обобщений,  когда  писатель  схватывает  самую  последнюю  новость  и  спешит  её  преподнести  первым.  И  эта  новость  уже  на  другой  день  становится  старой  [11,  с.  29]».  Н.Н.  Фатов,  напротив,  ставил  его  манеру  писать  на  один  уровень  со  стилем  русских  классиков,  потому  что  процессы  личностного  и  творческого  формирования  П.  Романова  окрашены  главным  стремлением  —  понять,  как  и  каким  образом  великие  писатели  добивались  столь  поразительного  эффекта  воздействия,  что  их  творения  вопринимаются  как  живая  жизнь.  «Я  стал  читать  классиков  и  увидел,  что  главным  их  общим  свойством  является  живость,  ясность  и  яркость  изображения  [1,  с.  26]».  Именно  эти  особенности  создания  художественной  реальности  станут  доминирующими  в  рассказах  П.  Романова.  Поэтому  позже  критики  назовут  его  достойным  приемником  и  продолжателем  «традиций  Гоголя,  Гончарова,  Тургенева,  Льва  Толстого  [8,  с.  17]»,  Чехова  и  других  писателей-классиков,  как  раз  благодаря  схожести  художественных  принципов  и  средств  воссоздания  действительности. 

Критические  отклики  на  произведения  П.  Романова  затрагивают  многие  аспекты  особенностей  сюжетной  и  жанровой  структуры  его  произведений.  Исследование  творческого  наследия  писателя  отображены  в  книгах,  статьях,  диссертациях  Е.  Никитиной,  А.  Лежнёва,  Г.  Логвина,  С.  Семёновой,  А.  Солженицына,  В.  Шухмина  и  др.  Но,  невзирая  на  многочисленность  работ  посвящённых  творчеству  писателя,  отдельно  вопрос  о  своеобразии  языковых  средств  в  рассказах  Пантелеймона  Романова  не  рассматривался.

Целью  данного  исследования  является  раскрытие  особенностей  языковых  средств  в  произведениях  писателя.

Язык  рассказов  П.  Романова  отличается  от  языка  других  писателей.  Его  рассказы  невозможно  спутать  с  произведениями  любого  другого  автора  повествовательной  прозы. 

В  понимании  языка  П.  Романов  следовал  традициям  русской  классической  литературы.  Он  многому  учился  у  своих  предшественников  —  А.  Пушкина,  Л.  Толстого,  Ф.  Достоевского,  И.  Тургенева,  Н.  Гоголя,  А.  Чехова  и  др.  «Влияние  Гоголя,  Толстого  и  Пушкина  сказывалось  на  мне  в  выработке  простоты,  ясности  и  познания  законов  художественного  изображения»  [7,  с.  58].  Критик  С.  Никоненко  отмечает,  что  П.  Романов  работает  «кропотливо,  относится  к  каждому  слову,  к  каждой  своей  строчке  строго,  придирчиво»  [9,  с.  17].  «Романов  шлифовал  каждую  фразу,  вычёркивал  абзацы  и  целые  страницы,  и  всё  ради  того,  чтобы  любой  читатель  мог  его  понять,  чтобы  между  ним  —  автором  —  и  читателем  возникло  полное  взаимопонимание»  [9,  с.  17].

Так,  в  воссоздании  природы  писатель  использовал  различные  средства  выразительности  речи,  обнаруживая  при  этом  «особенную  близость  к  Тургеневу»  [8,  с.  178].  «Подобно  Тургеневу,  Романов  чуток  к  настроениям  природы,  он  живёт  с  ней  одной  жизнью,  порой  как  бы  растворяется  в  ней.  Он  улавливает  в  ней  даже  тончайшие  нюансы,  характерные  детали-полутона,  недоступные  обычному  глазу»  [8,  с.  178].  Например,  в  рассказе  «У  парома»  (1926)  П.  Романов  использует  эпитеты,  метафоры  и  персонификацию  при  обрисовке  окружающей  природы:  «За  рекой,  над  лугами,  в  туманной  теплой  мгле  стоял  над  концами  красный  рог  месяца  и  освещал  всю  окрестность  неясным,  призрачным  светом.

Река  под  тенью  высокого  берега  чернела  внизу,  и  только  изредка  от  плеснувшейся  рыбы  тусклый  луч  ущербного  месяца  на  секунду  загорался  в  изгибе  струи»  [12,  с.  195].

У  П.  Романова  пейзажи  красочны,  колоритны,  изящны.  Он  описывал  так,  «чтобы  по  прочтении,  когда  закроешь  глаза,  давалась  картина»  [6,  с.  160]  всего  целого.  В  рассказе  «Звезды»  (1927)  изображается  поздняя  осень:  «грязная  осенняя  дорога  от  станции  шла  к  опушке.  На  оголённых  ветвях  висели  капли  тумана,  и  мокрый  жёлтый  лист  насорился  в  глубокие  колеи.

Туман  висел  над  мокрым  полем,  и  на  каждой  травинке  озимей  держались  капельки»  [12,  с.  304].  Такое  описание  сразу  даёт  возможность  представить  полную  картину  холодной  осени,  когда  сыро  и  неуютно  человеку  в  такую  погоду  находиться  на  улице,  а  грязь  размокшей  земли  не  даёт  и  шагу  ступить.

В  рассказах  П.  Романова  иногда  присутствует  гоголевский  гиперболизм,  в  котором  он  смягчает  и  умеряет  «яркие  краски»  [8,  с.  179].  Таковы,  например,  гиперболические  выражения  в  описании  пространства  перед  домом  Николая  из  рассказа  «Русская  душа»:  «огромное  пространство,  слившееся  с  ржаными  полями  и  уходившее  в  безграничную  даль»  [4,  с.  33];  или  расстояния  до  звёзд  («Звёзды»,  1927):  «искрившиеся  в  бесконечной  высоте  звёзды»  [12,  с.  319]

П.  Романов  также  близок  к  стилю  Л.  Толстого:  «та  же  точность  и  ясность  в  назывании  вещей,  чувств,  состояний,  та  же  обычность,  привычность  средств  изображения,  но  вместе  с  тем  —  большая  метафоричность»  [13,  с.  53].  Так,  в  рассказе  «Комната»  (1925)  при  описании  внешности  старушки  П.  Романов  одним  предложением  передаёт  ту  атмосферу,  в  какой  доводилось  умирать  бабушке  на  склоне  лет:  «в  дальней  комнате  в  углу  на  кровати  лежала  ссохшаяся  старушка  с  восковым  заострившимся  лицом  и  неподвижно  смотрела  перед  собой,  коротко  и  часто  дыша»  [12,  с.  94].  Деталью  «в  дальней  комнате  в  углу»  [12,  с.  94]  П.  Романов  показывает  ненужность  присутствия  старушки  и  что  родственники  уже  не  могут  дождаться,  чтобы  разделить  имущество.

Рассказы  П.  Романова  в  большинстве  своём  построены  на  диалоге.  Диалоги  здесь  разнообразны,  посвящены  многим  темам,  но  в  диалогах  сосредоточено  действие.  Данное  обстоятельство  даёт  возможность  говорить  о  том,  что  самосознание  персонажей  в  рассказах  П.  Романова  сплошь  диалогизировано,  поэтому  «диалог  здесь  не  предверие  к  действию,  а  само  действие.  Он  и  не  средство  раскрытия,  обнаружения  как  бы  готового  характера  человека;  нет,  здесь  человек  не  только  проявляет  себя  вовне,  а  впервые  становится  тем,  что  он  есть»  [2,  с.  338]. 

Из  диалогов  персонажей  узнаём  и  о  долгом  ожидании  поезда,  и  о  бестолковщине,  неразберихе  на  железной  дороге,  о  халатности  её  работников,  и  о  том,  в  каких  условиях  приходится  ехать  пассажирам.  Так,  когда  поезд  поднимался  на  подъём,  он  неожиданно  рванул  и  остановился,  только  из  диалога  персонажей  узнаём,  что  случилось  и  как  им  надо  действовать  дальше:  «Что  стал?  Ай  потеряли  что?»  [4,  с.  141]  —  спросил  один  персонаж.  На  что  кондуктор  ответил:  «Что  же  вы,  дьяволы,  сидите!  —  видите,  машина  не  берёт,  не  можете  слезть?..»  [4,  с.  141].  И  все  пассажиры  слезли  с  поезда,  а  потом,  когда  поезд  разогнался,  заскакивали  на  ходу,  а  не  успевшие  ухватиться  испуганно  махали  руками  вслед  уходящему  поезду.  Работники  железной  дороги,  не  обращая  внимания  на  неисправности  в  поездах,  тем  не  менее,  пытаются  «обучать»  простой  народ:  «Вот  окаянный  народ-то,  каждому  объясняй  да  ещё  по  шее  толкай,  а  чтоб  самим  к  порядку  привыкать,  этого  —  умрёшь,  не  добьёшься»  [4,  с.  144].  Эта  финальная  фраза  служит  развязкой  рассказа,  но  ни  в  коем  случае  не  развязкой  сложившейся  ситуации.  И  выхода  из  этой  ситуации  нет,  потому  что  переломить  национальный  характер  русского  человека  никому  не  под  силу. 

Обо  всех  действиях  в  рассказе  читатель  узнаёт  из  диалогов  пассажиров  поезда.  «Предоставив  слово  персонажам,  автор  отходит  в  сторонку,  но,  как  опытный  драматург,  держит  в  руках  все  нити,  незаметно  направляя  ход  событий»  [5,  с.  254].  Диалог  у  П.  Романова,  примыкая  к  авторскому  повествованию,  «как  бы  продолжает  его.  Диалог  не  только  подтверждает,  иллюстрирует  мысли  автора,  но  развивает  их,  конкретизирует.  Поэтому  отпадает  необходимость  в  словах,  вводящих  диалог.  Они  только  бы  отвлекали  внимание  читателя»  [3,  с.  5859].  В  рассказах  П.  Романова  диалог  персонажей  раскрывает  характеры  персонажей  и  идею  произведения.  Рассказы,  построенные  на  диалогах,  отражают  социальное  положение  персонажей,  их  настроения,  переживания,  чувства. 

Так,  в  рассказе  «Поросёнок»  (1923)  из  диалога  двух  соседок  становится  известно,  что  поросёнок  занимает  главенствующее  место  в  семье  одной  из  соседок,  его  «за  ушами  чешут»  [1,  с.  328],  «намедни»  [1,  с.  329]  купали,  а  оберегают  лучше,  чем  родных  пять  ребятишек,  которые  «босиком,  с  грязными,  загорелыми  ногами»  [1,  с.  329]  носятся  по  улице.  И  если  за  поросёнка  переживают,  что  он  «на  еду  ленив»  [1,  с.  328],  поэтому  приходится  «насильно»  [1,  с.  328]  кормить  «понемножку  да  почаще»  [1,  с.  328],  то  покормить  детей  —  «наказание»  [1,  с.  329],  потому  что  «столько  летом  едят,  что  сил  никаких  нет»  [1,  с.  329].  Поэтому  у  матери  возникает  лишь  одно  желание:  «Смерти,  что  ли,  на  них  нету?»  [1,  с.  330].  Так  из  короткой  зарисовки  становится  понятно,  что  для  матери  поросёнок  ближе  и  роднее  собственных  детей,  которых  можно  и  голодом  поморить,  и  не  лечить,  если  болеют,  потому  что  «по  нынешним  временам  дети  —  крест  господень»  [1,  с.  328],  так  как  «ни  в  огне  не  горят,  ни  в  воде  не  тонут»  [1,  с.  330].  Поэтому  проще  махнуть  на  них  рукой,  чтобы  «на  глазах  не  вертелись»[1,  с.  329]  и  не  мешали  «в  гувернантки  на  старости  лет»  [1,  с.  328]  к  поросёнку  наняться.

Для  рассказов  П.  Романова  типичен  короткий,  лаконичный  диалог.  Иногда  встречаются  диалоги,  в  которых  на  короткую  реплику-вопрос  следует  пространный  ответ,  содержащий  обстоятельные  рассуждения  персонажа  или  его  рассказ  о  своей  жизни,  о  каком-либо  событии.  Такое  построение  даёт  автору  возможность  выяснить  те  или  иные  обстоятельства  жизни  персонажей,  показать  сущность  психологии,  внутренний  мир  персонажа,  строй  его  мыслей,  его  истинное  отношение  к  происходящему  вокруг.  Например,  в  рассказе  «Государственная  собственность»  (1918)  крестьяне  всю  дорогу  рассказывали,  как  они  разрушали  и  разворовывали  всё  помещичье.  Но  П.  Романов  одной  лишь  фразой  раскрыл  и  показал  читателю  отношение  персонажей  к  государству:

«—  Всё  в  пользу  государства?

—  Всё  в  пользу,  пропади  оно  пропадом»  [4,  с.  85].

Ещё  одной  особенностью  повествовательной  манеры  П.  Романова  является  наличие  сказа  в  рассказах  писателя,  если  считать,  что  «элемент  сказа,  то  есть  установки  на  устную  речь,  обязательно  присущ  всякому  рассказу»  [2,  с.  326].  Почти  все  рассказы  П.  Романова  написаны  в  форме  диалога.  Персонажи,  рассказывая  о  себе  или  разговаривая  между  собой,  говорят  так,  как  они  умеют,  употребляя  просторечно-народные  слова.  Так,  в  рассказе  «Беззащитная  женщина»  (1918)  персонаж  говорит,  после  того,  как  пьяный  дезертир  шлёпнулся  в  грязь:  «Его  спервоначалу  же  можно  было  окоротить,  как  двоим  зайтить  бы  сзади,  да  за  руки…»  [4,  с.  79].  В  этом  устном  речевом  потоке  персонажа  угадывается  личность,  не  тождественная  автору.  П.  Романов  изображал  простой  русский  народ  с  его  говором,  проблемами,  ломкой  корневого  российского  быта  послереволюционной  России. 

Подводя  итог,  можно  сказать,  что  язык  П.  Романова  отличается  традиционной  простотой;  в  его  лексике  совсем  не  отразилось  современное  словотворчество,  и  в  его  синтаксисе  не  нашли  никакого  применения  новые,  отступающие  от  обычной  литературной  нормы,  конструкции.  В  языковом  отношении,  как  и  в  общей  композиции,  писатель  идет  вслед  за  классиками  и  не  стремится  к  принципиальным  нововведениям.  Речь  П.  Романова  легко  понимается  и,  не  отличаясь  ни  новизной,  ни  особенной  выразительностью,  свидетельствует  о  высокой  языковой  культуре  автора,  что  не  так  часто  встречается  в  нашей  литературной  современности.

Пользуясь  простым,  традиционным  языком,  старыми  приемами  стиля  и  архитектоники,  П.  Романов  умеет  создавать  художественно-актуальные  картины  и  образы,  а  также  отличающиеся  большим  искусством  словесные  миниатюры.

Будучи  последовательным  реалистом,  наследником  традиций  великой  русской  литературы  XIX  века,  П.  Романов  стремился  отражать  реальность  такой,  какова  она  есть.  При  этом  он  избегал  в  своём  творчестве  тенденции  выпячивания,  нигде  не  давал  авторских  оценок  изображаемым  событиям  и  явлениям.  Рассказы  П.  Романова  часто  освещены  гоголевско-чеховским  юмором  с  неизменным  осадком  грусти,  сатиры  и  скрытого  пессимизма,  иногда  этот  юмор  сопровождается  пафосом  трагикомизма. 

 

Список  литературы:

1.Антология  сатиры  и  юмора  России  ХХ  века.  Т.  34.  Пантелеймон  Романов.  М.  :  Эксмо,  2004.  —  704  с.,  ил.

2.Бахтин  М.М.  Проблемы  поэтики  Достоевского  /  М.  Бахтин.  М.  :  Художественная  литература,  1972.  —  470  с.

3.Бельчиков  Ю.А.  О  диалогах  у  Глеба  Успенского  /  Ю.А.  Бельчиков  //  Русская  речь.  —  1982.  —  №  2.  —  С.  57—61.

4.Библиотека  Юмора  и  Сатиры.  Пантелеймон  Романов.  М.  :  Правда,  1991.  —  400  с. 

5.Злобина  М.  Ключи  Пантелеймона  Романова  /  М.  Злобина  //  Новый  мир.  —  1989.  —  №  9.  —  С.  253—258.

6.Изучение  языка  писателя.  Сборник  статей  :  под  ред.  Н.П.  Гринковой.  Л.:  Учпедгиз,  1957.  —  280  с.

7.Наши  современные  писатели  о  классиках.  Пантелеймон  Романов  //  На  литературном  посту.  —  1927.  —  №  5—6.  —  С.  58. 

8.Никитина  Е,Ф.  Беллетристы  современники.  Статьи  и  исследования.  Вып.  1  /  Е.Ф.  Никитина,  С.В.  Шувалов.  М.:  Никитинские  Субботники,  1927.  —  207  с. 

9.Никоненко  С.С.  Я  не  описываю  смешных  положений  /  Ст.  Никоненко  //  Антология  сатиры  и  юмора  России  ХХ  века.  Т.  34.  Пантелеймон  Романов.  М.:  Эксмо,  2004.  —  С.  9—23. 

10.Пакентрейгер  С.  Талант  равнодушия.  (Пант.  Романов)  /  C.  Пакентрейгер  //  Печать  и  революция.  —  1926.  —  №  8.  —  С.  86—94. 

11.Писатели  о  мещанстве.  Пантелеймон  Романов  //  На  литературном  посту.  —  1929.  —  №  6.  —  С.  28—29.

12.Романов  П.С.  Избранные  произведения  /  Пантелеймон  Романов.  М.:  Худож.  лит.,  1988.  —  400  с.

13.Федоров  А.В.  Язык  и  стиль  художественного  произведения  /  А.  Федоров.  М.-Л.  :  Гослитиздат,  1963.  —  132  с.  

Проголосовать за статью
Дипломы участников
У данной статьи нет
дипломов

Оставить комментарий