ГЕНЕЗИС И ЭВОЛЮЦИЯ ФЕНОМЕНА ПОЛИТКОРРЕКТНОСТИ: ОТ ДРЕВНИХ ПРАКТИК К СОВРЕМЕННЫМ СОЦИАЛЬНЫМ НОРМАМ

GENESIS AND EVOLUTION OF THE PHENOMENON OF POLITICAL CORRECTNESS: FROM ANCIENT PRACTICES TO MODERN SOCIAL NORMS

Selyukova Maria Ivanovna

Student, Peoples' Friendship University of Russia,

Russia, Moscow

АННОТАЦИЯ

Статья исследует феномен политической корректности как языковую и социальную практику, имеющую глубокие историко-культурные корни. Автор прослеживает её преемственность от древних табуистических традиций (полинезийские табу, эвфемизмы Древнего Египта) через пуританскую эвфемизацию в Англии XVII–XVIII веков к формированию в США как инструмента социальной справедливости в ходе движений за гражданские права и феминизма. Анализируется эволюция термина от его первого документального употребления в 1793 году до становления нормой в университетской среде 1970-х и превращения в предмет «культурных войн» в конце XX века.

ABSTRACT

The article examines the phenomenon of political correctness as a linguistic and social practice with deep historical and cultural roots. The author traces its continuity from ancient taboo traditions (Polynesian tapu, Ancient Egyptian euphemisms) through Puritan euphemization in 17th–18th century England to its formation in the United States as a tool for social justice during the Civil Rights and feminist movements. The evolution of the term is analyzed from its first documented use in 1793 to its establishment as a norm in the academic environment of the 1970s and its transformation into a subject of "culture wars" by the late 20th century.

Ключевые слова: политическая корректность, табу, эвфемизм, языковые нормы, история понятий.

Keywords: political correctness, taboo, euphemism, language norms, history of concepts.

Феномен политкорректности, как языковая и социальная практика избегания оскорблений уязвимых групп, имеет глубокие исторические корни, восходящие к древним табуистическим традициям, где определенная лексика запрещалась из-за ритуальных, магических или социальных норм.

Термин taboo (‘табу’) сам происходит из полинезийских языков (тонганского tapu ‘запретный’), описанных капитаном Куком в 1777 году во время экспедиций на Таити и Гавайи. В языке жителей этих регионов слова, обозначающие богов, вождей или смерть (например, имена умерших), заменялись эвфемизмами или перифразами, чтобы избежать сверхъестественного возмездия. Лингвисты Кит Аллан и Кейт Берридж в "Forbidden Words: Taboo and the Censoring of Language" (2006) рассматривают этот древний феномен как предтечу современной «политкорректности» [1, с. 76].

Эвфемизация обнаруживает себя и в других культурах и народах. Например, в Древнем Египте (III–I тыс. до н.э.) табуированная лексика касалась имён богов и фараонов: имя Ра или Осириса не произносилось напрямую, заменяясь эпитетами («Владыка Небес»), как фиксируют пирамидные тексты (ок. 2400 до н.э.), интерпретированные египтологом Адольфом Эрманом (1894). Этот механизм сакральной дистанции, также предвосхищает эвфемизмы политкорректности для защиты уязвимых групп.

Процесс эвфемизации, берущий своё начало из древних языковых традиций, продолжает своё развитие в колониальную эпоху пуританской Англии. В Англии XVII–XVIII веков мощным катализатором языкового пуританства стали социальные потрясения: Великая чума 1665 года и Великий пожар Лондона 1666 года, которые были восприняты многими как Божья кара за греховность общества. Это укрепило пуританские табу, особенно касавшиеся тела и сексуальности. Прямые, грубые слова вроде «shit» или «fuck» начали активно вытесняться из публичного пространства и печати, заменяясь на клинические или иносказательные формы: «excrement» или перифразы вроде «lie with» или «conjugal relations». Этот процесс создания нового, очищенного публичного языка историк Эдвард Гиббон позднее, в своем труде «История упадка и разрушения Римской империи» (1776–1789), назовет «деревянным языком» («wooden language») [2, с. 372]. Гиббон использовал этот термин, критикуя латинские перифразы, которыми пользовались позднеримские политики для маскировки неприятной реальности, и указывал на прямую параллель с современными ему дипломатическими и политическими эвфемизмами, служившими той же цели – сокрытию, а не прояснению смысла.

Этот длительный исторический процесс формирования языковых норм и запретов создал ту самую питательную среду, в которой к концу ХХ века в США смог возникнуть и получить своё оформление феномен «политической корректности». Он стал не внезапным изобретением, а логической адаптацией древних практик табуирования и эвфемизации к условиям молодой республиканской нации, остро нуждавшейся в новых, объединяющих языковых конвенциях.

Впервые в истории нового времени термин «политическая корректность» был употреблен в 1793 году в ходе судебного заседания в Верховном суде США штата Джорджия. Джеймс Вильямс, истец в деле, произнёс следующую фразу: «“The United States”, instead of ― “The people of The United States”, is the toast given. This is not politically correct» («“Соединенные Штаты”» вместо «“Народ Соединенных штатов”» – было произнесено в речи. Это является политически не корректным») [3, с. 44]. Конечно, в этом контексте данный термин был употреблен в значении «politically accurate» (политически точный), так как суд полагал ошибочным считать, что «Соединенные Штаты» являются юридическим лицом, но, в любом случае, данный случай является первым задокументированным фактом употребления понятия «политическая корректность».

В середине XX века Соединенные Штаты стали ареной глубоких социальных и политических трансформаций, которые заложили основу для современного понимания политкорректности как инструмента борьбы с дискриминацией через контроль над языком.

Исторической точкой отсчета считается движение за гражданские права (Civil Rights Movement) 1950-х–1960-х годов. Эта масштабная общественная борьба, увенчавшаяся принятием знаковых актов, таких как закон о гражданских правах 1964 года и Закон об избирательных правах 1965 года, не только отменила юридическую расовую сегрегацию, но и запустила «цепную реакцию» социальной рефлексии. Успех движения вдохновил другие маргинализированные группы на борьбу за свои права. Феминистское движение «второй волны», официально оформившееся с созданием Национальной организации женщин (NOW) в 1966 году, и массовые антивоенные протесты против войны во Вьетнаме стали частью общего запроса на социальную справедливость и инклюзию. Именно в это время язык стал рассматриваться не как нейтральное средство коммуникации, а как отражение и инструмент поддержания власти. Активисты и теоретики, следуя идеям гипотезы Сепира — Уорфа о влиянии языка на мышление, начали кампании по «очищению» речи от уничижительных терминов. Например, Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения (NAACP) еще с начала века продвигала использование слова «Negro» вместо более старого «colored», а феминистки 1970-х выступали за введение нейтрального обращения «Ms.», которое не указывало бы на семейное положение женщины, в отличие от «Miss» или «Mrs.». Эти ранние инициативы были практическим воплощением принципа: изменение языка ведет к изменению сознания и, как следствие, общественных отношений.

В 1970-е годы феномен политкорректности обрел академическую основу в университетской среде США, где активисты Новых левых (New Left) и феминистки начали систематически внедрять языковые нормы инклюзии. Кампании по замене терминов вроде "mankind" на "humankind" или "chairman" на "chairperson" в руководствах по стилю (MLA Style Manual, 1970-е) отражали убеждение в лингвистической относительности по Сапиру-Уорфу: язык не только отражает, но и формирует социальную реальность. Эти инициативы, изначально иронично обозначавшиеся как "politically correct" в духе самокритики коммунистических традиций 1930–1940-х (CPUSA), быстро стали нормой в кампусах Беркли и Гарварда. Ключевую роль сыграла Национальная организация женщин (NOW): её президент Карен де Кроу на конференции 1983 года подчеркнула "политкорректный" язык как революционный инструмент против "white middle-class liberalism", интегрируя антирасизм и феминизм в единую повестку. Этот период ознаменовался переходом от спорадических эвфемизмов к институционализированным кодексам речи, где нарушение каралось социальным остракизмом.

К 1980–1990-м годам политкорректность превратилась в арену "культурных войн" (culture wars), где консерваторы перевернули её значение в пейоративное. Алан Блум в "Закрытии американского разума" (1987) и Динеш Д'Суза в "Нелиберальном образовании" (1991) критиковали PC как цензуру, подавляющую свободу слова в университетах (споры о "евроцентричном каноне" в Стэнфорде, 1989). Тем не менее, либералы (Джон Марти) защищали её как этическую норму, что привело к глобализации феномена: в Европе — через антидискриминационные директивы ЕС (1990-е), в России — адаптацию как "толерантность" в постсоветском дискурсе. Переход к интернет-эре (2000-е) усилил политкорректность через культуры отмены и платформенные модерации (Twitter/X, Facebook (принадлежит Meta, признана экстремистской и запрещенной в России)), где алгоритмы и сообщества автоматизируют языковой контроль, эволюционируя древние табу в цифровые нормы.

В итоге политкорректность — не изобретение постмодерна, а кульминация тысячелетней традиции табуирования и эвфемизации, адаптированная к современным вызовам плюрализма. В своём развитии от полинезийского "tapu" через пуританский "wooden language" и американскую революцию к кампусным кодексам и соцсетям, она служит механизмом социального конформизма: защищает уязвимых, но рискует тиранией меньшинств (эффект Олсона по Будону). В эпоху глобализации PC остается амбивалентным феноменом — инструментом эмпатии или ингибитором мысли, требующим баланса между этикой и свободой выражения.

Cписок литературы:

1. Allan K., Burridge K. Forbidden Words: Taboo and the Censoring of Language. — Cambridge: Cambridge University Press, 2006. — 312 p.
2. Гиббон Э. История упадка и разрушения Римской империи. Т. 4., / Пер. с англ. В. Н. Неведомского. — М.: Тип. В. Ф. Рихтер, 2006. — 402 с.
3. Geoffrey H. Political Correctness. Oxford: Blackwell, 2010. 334 p.