КУРТ В ПОЭТИКЕ ТРАВМАТИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ КАЗАХСТАНА

KURT IN THE POETICS OF TRAUMATIC MEMORY OF KAZAKHSTAN

Teterina Kristina Nikolaevna

Teacher of Russian language and literature, North Kazakhstan State University named after Manash Kozybaev,

Republic of Kazakhstan, Petropavlovsk

АННОТАЦИЯ

В статье рассматривается образ курта как символический элемент поэтики травматической памяти в стихотворении Раисы Голубевой и фрагменте «Камень и пища» из поэмы-реквиема Галыма Жайлыбая «Черный платок». Показано, что курт, выходя за рамки бытового предмета, становится носителем этических и гуманистических смыслов. У Голубевой он связан с индивидуальным свидетельством лагерного опыта, у Жайлыбая – с коллективной культурной памятью и мифопоэтическим осмыслением истории. В то же время приведенное в статье сравнение с количеством заключенных в современных пенитенциарных учреждениях США (первое место в мире по количеству заключенных несмотря на прошедшее столетие (!) прогресса социальных технологий) показывает необходимость просвещения общества, чтобы творцы видели, что травматические события происходят не только на Родине.

ABSTRACT

This article examines the image of the kurt as a symbolic element of the poetics of traumatic memory in Raisa Golubeva's poem and the fragment «Stone and Food»from Galym Zhaylybay's requiem poem «The Black Scarf». It demonstrates that the kurt, transcending its everyday nature, becomes a bearer of ethical and humanistic meanings. In Golubeva's work, it is associated with individual testimony of the camp experience, while in Zhaylybay's work, it is associated with collective cultural memory and a mythopoetic understanding of history. At the same time, the comparison given in the article with the number of prisoners in modern US penitentiaries (first place in the world in terms of the number of prisoners despite the past century (!) of progress in social technologies) shows the need to educate society so that creators see that traumatic events occur not only in the homeland.

Ключевые слова: курт; символика пищи; драгоценный камень; лагерная память; казахстанская литература; межнациональная солидарность.

Keywords: kurt; food symbolism; gemstone; camp memory; Kazakh literature; interethnic solidarity.

Курт – это не только казахское блюдо, но и не просто элемент традиционной кухни кочевых народов Центральной Азии. Высушенный кисломолочный продукт, созданный для выживания в условиях степи, дальних переходов и сурового климата [5, с. 258], курт изначально принадлежит сфере предельного: он возникает там, где человек вынужден противостоять голоду, холоду и неопределенности. Именно поэтому в казахстанской литературе он способен выходить за рамки быта и превращаться в символ жизни, сопротивления и человечности. Особенно ясно это проявляется в двух поэтических текстах, разделенных художественной стратегией: стихотворении преподавателя истории из Акмолинской области Раисы Голубевой (1951-2013), написанном в 1990-е годы, и фрагменте «Камень и пища» из поэмы-реквиема «Черный платок» (перевод с каз. Н. Черновой) казахского поэта Галыма Жайлыбая (2014), написанных на основе воспоминаний узницы АЛЖИРа Гертруды Платайс. В обоих произведениях курт называют драгоценным камнем. Поэма Жайлыбая действительно, как и сам реквием, имеет контраст между скорбью, ужасом и просветлением, подобно богатству «моцартовского искусства и его внутренняя трагичность, близко соседствующая с внешней безмятежностью, солнечностью мажорных фрагментов его музыки» [1, с. 37].

Сама же казахская литература, балансируя между традиционным и модернистским опытом, устной традицией и письменностью, национальным и субъектно-имперским, учит видеть ценность человека вне границ этнических и культурных различий. Прежде чем обратиться к собственно поэтическому анализу, важно зафиксировать историко-культурный контекст. АЛЖИР – Акмолинский лагерь жен изменников Родины – был пространством предельного унижения и расчеловечивания. Женщины, оказавшиеся там, были лишены не только свободы, но и права на индивидуальность, на национальную и культурную принадлежность. В этом контексте эпизод, зафиксированный Гертрудой Платайс, приобретает особую значимость: местные жители, не имея возможности открыто помочь заключенным, бросали им курт, который охрана принимала за камни [2, с. 16]. Ошибка охранников, не различивших пищу и камень, становится ключевой точкой смыслообразования для обоих поэтических текстов.

Для соблюдения научной объективности и выхода за рамки сугубо национального контекста важно подчеркнуть универсальный характер проблемы институционального лишения свободы и связанного с ним риска расчеловечивания. Опыт лагерей XX века, включая систему ГУЛАГа, не может рассматриваться исключительно как историческая аномалия, замкнутая в пределах одного государства или эпохи. Современные общества, независимо от уровня социального и технологического развития, продолжают сталкиваться с феноменом массового заключения, что свидетельствует о сохранении структурного напряжения между государственными механизмами контроля и ценностью человеческой личности. Несмотря на прошедшее почти столетие (!) прогресса социальных технологий, «сегодня США с более 2,3 млн заключенных возглавляют список стран по количеству людей, находящихся в местах лишения свободы» [3], т.е. в Соединенных Штатах, где за последнее столетие не было гражданской войны, также на территории страны не происходило двух мировых войн, «при этом в СССР в пиковые периоды в заключении находились и лица, побывавшие на военной или полицейской службе фашистской Германии, собственно германские фашистские каратели» [6, с. 33]. В этом смысле обращение к художественным свидетельствам о предельном опыте – таким, как поэтические тексты Раисы Голубевой и Галыма Жайлыбая, – приобретает наднациональное значение, напоминая о необходимости культурных и этических ограничителей власти, способных противостоять дегуманизации человека в любых институциональных формах.

Стихотворение Раисы Голубевой выстроено как лирическое свидетельство от первого лица. Автор сознательно сохраняет эффект непосредственного переживания, почти документального присутствия. Уже первая строка – «О, Господи, да это ведь не камень» [4]  – задает интонацию внезапного открытия и эмоционального прорыва. Восклицательная форма и разговорный синтаксис разрушают дистанцию между говорящим и читателем: перед нами не обобщенный лирический субъект, а конкретный человек, переживающий момент озарения. Камень, символ враждебного мира лагеря, внезапно оказывается пищей.

Ключевым выразительным средством становится сенсорная образность. Строка «От него так пахнет молоком» [4] принципиальна: запах молока в условиях лагерного быта приобретает символическое значение утраченного дома, материнства, детства, нормального человеческого мира. Здесь телесное ощущение – обоняние – становится носителем нравственного смысла. Не случайно далее возникает формула «И в душе затрепетал надежды пламень» [4]: физиологическое восприятие запускает духовное возрождение; надежда возвращается через запах и вкус.

Голубева активно строит текст на системе контрастов: камень – пища, охрана – старики, ненависть – милосердие, лагерь – молитва. Особенно значим мотив стариков и женщин, которые «детьми рисковали». В строках «Вот за что женщины детьми рисковали!» и «Они нас от болезни берегли, / Они нас от безверия спасали» [4] подчеркивается, что помощь узницам – осознанный нравственный выбор, включающий риск для собственного будущего, для детей.

Кульминацией стихотворения становится сцена молитвы: «Я, немка, молилась мусульманскому богу» [4]. Этот жест лишен конфессиональной замкнутости. Молитва не есть переход в иную веру, но акт благодарности и признания человечности другого народа. Важно, что героиня ничего не просит для себя: «Да ничего не просила себе» [4]. Молитва направлена вовне – старикам, матерям, детям. Таким образом, религиозный мотив трансформируется в универсальный гуманистический жест, а финальная формула – «Что только так и надо воспитывать детей!» [4] – звучит как итог опыта, литература свидетельства.

Совершенно иной художественный ракурс предлагает Галым Жайлыбай в поэме-реквиеме «Черный платок», изданной уже в XXI веке. Здесь частное «я» уступает место коллективному голосу – народу, степи, исторической памяти. Фрагмент «Камень и пища» выстраивает символику курта как культурного кода, выходящего далеко за пределы конкретного лагерного эпизода.

В строках «Драгоценнее камня на свете / Не отыщешь, наверно, вовек» происходит переоценка ценностей: камень перестает быть знаком жестокости и становится мерой высшей ценности. «Соленые “камешки” эти, / Что для пищи слепил человек» [2, с. 16] – здесь подчеркнута рукотворность, участие человеческих рук. Метафора «печати» в строке «Это любящих пальцев печать» [2, с. 16] переводит бытовое действие в сакральную плоскость: забота о другом закреплена в традиции и передается из поколения в поколение.

Принципиально важна пространственная поэтика Жайлыбая. Степь у него – активный носитель смысла, одушевленный свидетель истории. Образы ковылей, полыни, звезд, Плеяд расширяют частный эпизод до космического масштаба. Степь «вышла живою из ада», «кочевала сквозь пламя времен» [2, с. 16], сохранив способность к милосердию. Таким образом, трагедия лагерей вписывается в мифопоэтическую картину мира, где история и космос взаимосвязаны.

Особое место в поэме занимает образ ребенка. Если у Голубевой дети – это те, ради кого взрослые рискуют и кого необходимо «правильно воспитывать», то у Жайлыбая ребенок становится носителем будущей памяти. В фрагменте поэмы «Камень и пища» есть строки «За добычей охотник крадется / Он коварен, ведь он – человек», при этом строки о «ребенке, что бросил вам курт», потомкам «снится ребенок-казах» [2, с. 17] переосмысляют мотив «бросания камней»: жест, внешне напоминающий агрессию, оказывается актом спасения. Тем самым художественно опровергается идея врожденной жестокости человека. Жестокость – результат системы, а не культурного кода казахской степи.

У Жайлыбая авторская позиция звучит как надличная и народная, она как бы возвышается над индивидуальной памятью Гертруды. Формально именно она «пишет» и «рассказывает», но ее речь явно направляется извне: повелительная форма «Пусть расскажет… Пусть расскажет германцам, Гертруда…» [2, с. 18] создает ощущение контроля над тем, о чем и как должна быть сказана правда. Прошлое согласно стихотворению не должно быть очернено: «Белый конь пусть о прошлом расскажет» – во многих культурах белый конь символизирует чистоту, силу и способность преодолевать духовные границы. Гертруда становится проводником уже сформулированного смысла – произведение должно поведать «о стонущей вьюге», «о ребенке, что бросил вам курт», о том, «что такое любовь» в понимании степи. Это ощущение усиливается в финале, где подводится итог ее свидетельству: «Лист окончен. Письмо дописала… Отделяя от правды обман» [2, с. 18]. Здесь ясно, что правда не ищется, а утверждается и проверяется, словно существует внешний критерий правды. Заключительная формула – «Всем Гертруда теперь рассказала, / Что в пустыне, где смерть лютовала, / Есть страна доброты – Казахстан!» [2, с. 18] – звучит как окончательный вывод, санкционированный не личной памятью, а коллективным, народным голосом.

Анафора на предлоге «о» («о вьюге, о ребенке, о друге, о юртах») структурирует память поэмы; традиционно поэты используют единоначатие, чтобы создать целостное и выделить наиболее важные мысли.  Вьюга символизирует страдание и историческую катастрофу, ребенок – милосердие и будущее, друг – восстановление человеческой связи, юрты – приют и дом. Эти образы образуют этическую карту текста, где курт становится знаком не только физического спасения, но и восстановления человеческого мира. Полемической вершиной поэмы становится утверждение: «Степь не бросит вослед вам камней» [2, с. 17]. Эта строка напрямую спорит с лагерной идеологией, озвученной конвоирами в воспоминаниях Платайс: «вас ненавидит все человечество» [2, с. 16]. Поэтический ответ Жайлыбая утверждает обратное: человечество проявляется там, где сохраняется способность делиться последним.

Сопоставление двух текстов позволяет увидеть, как один и тот же эпизод порождает разные типы памяти. У Голубевой – это травматическая память свидетеля, зафиксированная в форме лирического признания. У Жайлыбая – культурная память народа, осмысляющая трагедию как часть исторического пути. Курт в этом диалоге текстов выступает универсальным символом: пищей, камнем, молитвой, знаком любви и нравственной прочности.

Таким образом, поэтическая судьба курта в этих произведениях демонстрирует, как предмет материальной культуры способен стать носителем высших этических смыслов. Из лагерного «камня» он превращается в «драгоценный камень» человеческого сострадания. И именно в этом превращении – от пищи к памяти, от выживания к нравственному закону – раскрывается сила литературы, способной противостоять забвению и расчеловечиванию; диалог стихотворений Голубевой и Жайлыбая, в котором курт становится символом дружбы, взаимопомощи и духовной солидарности, может быть использован как пример этической и культурной стратегии формирования межнационального согласия.

Список литературы:

1. Булгакова С.Н. Эволюция формы реквиема и развитие жанров духовной музыки от эпохи Возрождения к XXI веку / Учебное пособие в 2 ч. – Челябинск: ЧГИК, 2018. – Ч. I. – 160 с.
2. Жайлыбай Г. Поэма-реквием «Черный платок» // Литературно-художественный журнал «Простор». – 2014. – № 5. – 215 с.
3. Закирова Л., Мигранян А., Пахомов Н. Тюрьмы свободного мира // Эксперт. – 2010. – № 26 (711). – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://commons.com.ua/ru/tyurmy-svobodnogo-mira (дата обращения: 10.01.2026).
4. Радио Азаттык. История лагеря с экзотическим названием «АЛЖИР» и его узниц [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://rus.azattyq.org/a/gulag_camp_kazakhstan/24179843.html (дата обращения: 10.01.2026).
5. Традиционная пища как выражение этнического самосознания / ред. Арутюнов С.А., Воронина Т.А. – М.: Наука, 2001. – 293 с.
6. Уразбаев А.  Криминальная субкультура как фактор мотивационной инертности в институционализации гражданского участия в обеспечении общественной безопасности: исследование постсоветских социумов // Universum: общественные науки. – 2025. – № 6 (121). – С. 32–36.