КЛАССНАЯ ДАМА: СТАТУС И РОЛЬ В ВОСПИТАТЕЛЬНОМ ПРОЦЕССЕ СМОЛЬНОГО ИНСТИТУТА БЛАГОРОДНЫХ ДЕВИЦ В СЕРЕДИНЕ XIX ВЕКА

COOL LADY: THE STATUS AND ROLE IN THE EDUCATIONAL PROCESS OF THE SMOLNY INSTITUTE OF NOBLE MAIDENS IN THE MIDDLE OF THE 19TH CENTURY

Akhmetshin Shamil Kamilevich

Candidate of Military Sciences, Professor of the Russian Academy of Military Sciences, Senior Researcher, Sh. Marjani Institute of History of the Academy of Sciences of the Republic of Tatarstan,

Russia, Kazan

АННОТАЦИЯ

Данная статья посвящена исследованию повседневной жизни Смольного института благородных девиц в период правления императрицы Александры Федоровны. На основе материалов РГИА (отчетов начальницы М. П. Леонтьевой), официальных уставов и воспоминаний современниц в работе раскрываются вопросы формирования педагогического штата, обязанности классных дам и условия их труда. Значительное внимание уделено медицинскому обеспечению и физическому воспитанию воспитанниц: введению гимнастики, организации лазаретов и мерам борьбы с эпидемиями.

В статье подробно описан порядок приема и отчисления из института, правила предоставления отпусков, а также процедура подготовки и проведения выпускных торжеств в «белом» классе. Работа освещает малоизученные детали внутреннего распорядка и традиций одного из главных женских учебных заведений Российской империи XIX века.

ABSTRACT

This article examines the daily life of the Smolny Institute for Noble Maidens during the reign of Empress Alexandra Feodorovna. Based on materials from the Russian State Historical Archive (RGIA), specifically the reports of the headmistress M. P. Leontieva, official statutes, and contemporary memoirs, the study explores the formation of the pedagogical staff, the duties of class ladies, and their working conditions. Significant attention is paid to medical support and physical education, including the introduction of gymnastics, the organization of infirmaries, and measures to combat epidemics. The article provides a detailed description of the admission and dismissal procedures, the rules for granting leave, and the preparation for graduation festivities in the "white" (senior) class. The work sheds light on little-known details of the internal regulations and traditions of one of the major female educational institutions in 19th-century Russia.

Ключевые слова: Смольный институт, Воспитательное общество благородных девиц, императрица Александра Федоровна, М.П. Леонтьева, РГИА, классные дамы, женское образование в России XIX века, «белый» класс, история педагогики, публичные экзамены, история медицины и гигиены.

Keywords: Smolny Institute, Educational Society for Noble Maidens, Empress Alexandra Feodorovna, M. P. Leontieva, RGIA, class ladies, women's education in 19th-century Russia, "white" class, history of pedagogy, public examinations, history of medicine and hygiene.

В период правления императрицы Александры Фёдоровны, наставницами воспитанниц в Институте благородных девиц Смольного становились, как правило, женщины с прекрасным образованием. Среди них была Екатерина Николаевна Обручева, выпускница Воспитательного общества 1845 года, окончившая его с отличием. Вера Николаевна Скрипицына стала впоследствии наставницей детей наследника престола. Елизавета Ивановна Головлева успешно сдала экзамены на домашнюю учительницу при Московском университете. Анна Демьяновна Слонецкая, по словам М.П. Леонтьевой, отличалась особыми талантами и глубокими знаниями.

Долгое время инспектрисой в Смольном была Мария Лукинична Обручева, отличавшаяся мягким нравом, религиозной проникнутостью и добротой. Её любили и уважали воспитанницы, полностью доверяя ей, как и инспектрисе Панчулидзевой.

Особенно заметной добротой выделялась Екатерина Осиповна Крафт. М.П. Леонтьева называла её в своих докладах «ангелом доброты». «Жить — значит творить добро, именно этим и определяется смысл всей её жизни», — писала одна из смолянок. Крафт проявляла ласковость и доброту ко всем, однако особое внимание и симпатию вызывали те, кто страдал тяжелым недугом, был ослаблен здоровьем или страдал от тяжелой болезни. Если в лазарете диагностировали заразное заболевание или случай умирания, Крафт по нескольку раз в день посещала больную. Из-за множества должностных обязанностей она не могла постоянно находиться рядом с пациенткой днём, но ночи были её полной собственностью, и порой она проводила по несколько недель подряд, присматривая за тяжело больной воспитанницей. Любовь к детям настолько усилила её работу, что она не считала её тяжёлой. Почти каждое воскресенье она приглашала к себе выпускниц, работающих под её руководством, организовывала для них танцы, игры, концерты, угощала лакомствами [1, с. 110].

Выпускницы отвечали своей инспектрисе искренней любовью. Иногда они собирали вместе ценные подарки, но Е.О. Крафт отказывалась принимать их себе, вместо этого устраивала лотерею среди сотрудников, а вырученные деньги направляла бедным, сиротам и нуждающимся. Получив от императрицы ценнейшую брошь на выпуск, Крафт тотчас же передавала её в те же благотворительные цели. Однако небольшие изделия, сделанные воспитанницами — воротнички, косыночки — она с радостью принимала, обязательно надевала их [1, с. 111].

М.П. Леонтьева с большой теплотой отзывалась о мягком характере инспектрисы Вельц, считая, что такие черты необходимы для тех, кто отвечает за духовное воспитание детей. Высокую оценку получила инспектриса Наталья Карловна Бельгард и её помощница — бывшая смолянка Аделаида Карловна Сент-Илер [2, л. 14].

«Белый» класс признавался наиболее ответственным, поэтому ему уделялось повышенное внимание. Леонтьева неоднократно подчёркивала, что «белый» класс находится в постоянном поле зрения, что она контролирует поведение воспитанниц, даёт им общие рекомендации, замечания за столом — как совместно, так и индивидуально [2, л. 18]. В одном из докладов она сообщала, что посетила бал, устроенный инспектрисой «белого» класса для выпускниц незадолго до выпуска; на мероприятие были приглашены братья воспитанниц, лично известные инспектрисе. По словам Леонтьевой, это было вступление в общество, позволившее ей и другим женщинам увидеть воспитанниц в компании молодых людей, дать им ценные советы [2, л. 19].

Большинство инспектрис назначались из классных дам Воспитательного общества, порой — из других институтов, редко — из лиц, ранее не связанных со Смольным. Деятельность классных дам регулировалась специальными инструкциями, основанными на нормах, установленных ещё при императрице Марии Фёдоровне. Назначение на должность и увольнение зависели от решения императрицы, позже — от Главного Совета, который строго проверял все формальности при приёме [4, с. 368].

Обязанности классных дам были чрезвычайно сложными. Требовалось знать характер, здоровье, склонности, достоинства и недостатки каждой воспитанницы своего класса. Они отвечали за моральное и физическое воспитание девиц, соблюдение распорядка дня, контроль за подготовкой к урокам, состояние одежды и т. д. Классные дамы знали всё, что касалось их группы — от числа растопленных печей в спальне до состояния здоровья. За каждую ошибку на уроке виноватыми считались именно они. Надо было наблюдать за каждым действием воспитанниц, знать их внутренний мир, предвидеть возможные поступки [2, л. 21].

Подобные трудности можно представить по дневнику классной дамы: «Моя жизнь течёт среди забот о воспитании детей, — писала она в 1847 году, — среди хлопот и тяжкого труда. Встаю в шесть утра, молюсь, занимаюсь с детьми, к вечеру устаю до изнеможения, и к половине десятого или в десять бросаюсь в постель. На следующий день сплю подольше, читаю, иногда поработаю, поиграю, кто-то заглянет поговорить — и день проходит… Дети отнимают у меня всю жизнь: почти весь день посвящён им. Даже в свободные дни, вечерами, приходится заниматься с отстающими… Наступили каникулы — отдых для многих, но для нас, дам, даже тяжелее, чем в учёбе. Все обязанности ложатся исключительно на нас, и всюду — дети, дети, дети. А ведь хочется, как и у всех, отдохнуть, почитать…» [3, с. 156].

Горькими являются строки из «Записок старой смолянки» В.П. Быковой: «Мы, воспитательницы, ничуть не теряем, уходя от жизни, полной труда и огорчения, в жизнь, возможно, более благостную. Господь милостив и простит невольный ропот, вырвавшийся из наших уст. Он знает, каково быть классной дамой, особенно в "белом“ классе… Тяжкий подвиг, особенно на начальном этапе, когда молодая душа бурлит…» [3, с. 154].

В Смольном не практиковались строгие наказания. Считалось, что достаточной будет требовательность, основанная на любви к детям, и доброта. Если классная дама жаловалась на свой класс, её считали неспособной пробудить любовь, доверие и уважение воспитанниц.

Классными дамами назначались преимущественно женщины, окончившие Смольный или другие институты, но встречались и те, кто получили образование в домашних условиях. При назначении М.П. Леонтьева предпочитала русских женщин иностранным.

«Чтобы быть хорошей воспитательницей, — писала одна из дам, — надо прежде всего быть христианкой. Наша задача — не просто физический труд, но и труд нравственный, ответственный, тяжёлый, порой невыносимый. Чтобы не потерять равновесие, не впасть в уныние и не обидеться на труд, нужно обладать великим христианским смирением и кротостью. Неблагодарность детей порой доводит до тяжёлого искушения, и нам, бедным грешницам, в такие моменты трудно сохранить высокий уровень воспитания. А если ещё и несходство взглядов с начальством? Пусть помощь свыше поможет: молитва о прощении неблагодарных, искренняя благодарность Богу за всё, за каждый опыт — тогда снова можно будет полюбить свой труд. Без веры и помощи свыше — не выжить, иначе впадёшь в злобу…» [2, л. 23].

«Я не могу не вспомнить добрым словом тех классных дам, которые относились к нам справедливо, внушая честные правила, — пишет одна из бывших смолянок. — Особенно красивая фигура — А.А. Радищева, которая обращалась с нами как мать с детьми, затем сменившая ее Дитмар; классная дама Самсонова была суровой, но справедливой — мы её уважали и боялись…» [2, л. 25].

Другая смолянка отмечает, что благодаря М.П. Леонтьевой состав дам формировали из «прекрасных личностей, среди которых первую роль занимала Е.И. Шульгина — идеальный образец умной, образованной, но прежде всего сердечной воспитательницы, настоящего друга молодёжи». Восторженные отзывы сохранились и о М.Г. Тритгоф, окончившей Смольный при императрице Марии Фёдоровне, о «строгой, честной и справедливой» А.Д. Слонецкой (впоследствии инспектрисе; она настолько любила Смольный, что отказалась от почётного предложения быть воспитательницей великих княжон). Особой любовью пользовалась Е.С. Рындина, тоже бывшая смолянка [2, л. 26].

Искренняя любовь к детям и понимание огромной ответственности за них проникает в строки «Записок старой смолянки» Варвары Петровны Быковой, двенадцать лет проработавшей классной дамой в Воспитательном обществе. «Сегодня впервые принимающие детей исповедуются, — записывает она в дневнике. — Многие из них были сильно растроганы, когда я готовила их к исповеди… Я сама чуть не заплакала. Они ещё так малы! Господи, благослови моих детей! Да будут из них настоящие христианки! Но, кажется, труд слишком велик для моих слабых сил…» [3, с. 160]. «Господь сподобил приобщиться и дал слёзы благодатные для всех, — пишет она через год. — Сердце стало легче, тревога улеглась… Дети снова как будто очнулись. Перед исповедью я говорила с ними, и было приятно увидеть, как многие искренно и горячо плачут, прося прощения за проступки. Господи, благослови наших детей, наш труд!.. Возможно, пора бы отказаться от предрассудка, что старая дева — злая. Посетите, господа, Смольный и посмотрите, с какой любовью эти „злые“ существа воспитывают детей, как ухаживают за ними при болезни — и тогда можете говорить, что хотите… Я люблю своих детей, хлопочу об их успехах в науках, право, почти столько же, как Горчаков или Меньшиков о победах русского оружия. Для меня важны чистое произношение, развитие ума, честные взгляды — так же, как для генерала — отвага, порядок, довольство своим делом. Что за прекрасное время! Встаю и засыпаю с одной мыслью — о детях. Пусть эти молодые силы оживят измождённый дух! С радостью отдам им свою жизнь» [3, с. 162].

Очень строгая и требовательная к инспектрисам и классным дамам, М.П. Леонтьева умела ценить их труд и никогда не забывала отметить достижения. Вознаграждения — это денежные выплаты, ценные подарки, прибавки к жалованию. Некоторым разрешалось обучать дочерей и родственников в Смольном. По окончании службы бывшим воспитательницам предоставлялось жильё во Вдовьем доме.

При императрице Александре Фёдоровне в Смольном сохранялся строгий интернат. Отпуск воспитанницам давался только в исключительных случаях — каждый раз по особому разрешению императрицы. Пребывание в отпуске воспринималось как нежелательное, а порой — и опасное воздействие.

Отпуска предоставлялись главным образом при необходимости лечения или реабилитации после болезни, а также при болезни или смерти близких. В каждом отдельном случае, когда родители или родственники просили отпустить воспитанницу на длительный срок, нужно было представить медицинское заключение, указать точное место назначения. Лечение разрешалось на пять–шесть месяцев, но не более одного года [4, с. 382].

Кроме отпуска к родным, наиболее слабые по здоровью смолянки посылались на воды в Старую Руссу, другие пользовались минеральными источниками под Петербургом, в имении графа Безбородко Полюстрово. В Старую Руссу, как правило, 15–16 человек отправлялись вместе с воспитанницами других институтов [4, с. 383].

Императрица Александра Фёдоровна была против летних отпусков в Смольном — она считала, что девицам лучше дышать свежим воздухом в саду заведения, нежели в городе или на дачах, часто подвергающихся сырости.

К родным воспитанницы возвращались всего на несколько часов — их возили в государственной карете, сопровождаемой классной дамой [2, л. 34].

Иногда разрешалось посещать сестёр, учащихся в других институтах. Только пепиньерки, живущие в Петербурге, могли уехать на праздник или летом, в каникулярный период [4, с. 384].

При императрице Александре Фёдоровне большое внимание уделялось физическому воспитанию. В Смольном была введена специальная программа гимнастики для женских институтов. В неё входили бег, прыжки через шнур, хождение по ступеням, движения головой, руками, ногами, хождение по горизонтальному брусу с грузом (балансировка), хождение по наклонному брусу, стояние и хождение на двух брусах разных уровней, качание на трапеции, бег на «гигантских шагах» и пр. [4, с. 412]. Преподавание гимнастики поручили специальной учительнице, находившейся под контролем врачебных комиссий. Зимой занятия проводились в зале, летом — на свежем воздухе, в саду. С 1840 года старший врач Корнелиус внедрил врачебную гимнастику. Для подготовки учительниц создали специальные классы при Санкт-Петербургском и Московском сиротских институтах.

Забота о здоровье воспитанниц была абсолютной. Дежурный врач ежедневно осматривал продовольствие и еженедельно отчитывался об этом инспектору по медицине учреждений Ведомства императрицы Марии.

Особое внимание здоровью воспитанниц уделяла М.П. Леонтьева. Она хорошо знала требования гигиены и факторы, влияющие на физическое развитие детей. Строго следила за чистотой в спальнях и классах, за проветриванием и отоплением. Считала, что активное пребывание на свежем воздухе — важное условие здоровья. Летом воспитанницы проводили весь день в саду, если позволяла погода, зимой — на открытых дорожках, оборудованных деревянными мостками [2, л. 38].

М.П. Леонтьева уделяла большое значение купанию. По её инициативе на Неве были построены две новые купальни, которыми пользовались не только смолянки, но и воспитанницы Мариинского института [2, л. 39].

Серьёзные заболевания в Смольном случались достаточно часто, особенно при массовом приёме. Почти каждый год наблюдались смертельные случаи.

Стал проблемой вопрос о создании комфортного лазарета. В качестве такого помещения использовали здание Вдовьего дома, изначально предназначенного для келий императрицы Елизаветы Петровны. Предыдущий лазарет передали в распоряжение Александровского училища [4, с. 408].

Новые лазареты поражали всех, кто их видел. «Всё, что современная гигиена требовала для больных, было предусмотрено и реализовано за 50 лет до этого просвещённой начальницей Смольного, — писала одна из бывших смолянок. — Большая часть света и свежего воздуха наполняет комнаты и коридоры. Одна сторона лазарета выходит окнами в великолепный институтский сад, прилегающий к Неве, другая — коридорами — в просторный сквер. Эти широкие коридоры с паркетным полом, с большими венецианскими окнами служат местом прогулок для выздоравливающих зимой. Летом больные выходят прямо в сад. Комнаты с паркетными полами, ваннами и всем необходимым, общая столовая, приёмная для гостей — всё это представляло собой настоящее великолепие. Элегантность интерьеров усиливалась художественным оформлением потолков. Все, кто работал в лазарете,  надзирательницы и их помощницы, проживали в соседних комнатах. Для белья были установлены огромные шкафы со стеклянными рамами, стоявшие в коридоре, полном света. Необходимая тишина, покой, чистота и порядок царили в этих удивительных помещениях…» [3, с. 174].

Тем не менее даже новые лазареты не спасли Смольный от эпидемий. В 1848 году в Петербурге распространилась холера. Благодаря энергичным профилактическим мерам заболели только двое, один из которых скончался [2, л. 42].  «Прошлое воскресенье священники ходили с образами, — писала в дневнике классная дама В.П. Быкова. — Когда они обошли вокруг Смольного, детей вывели на набережную Невы, чтобы вместе с другими помолиться. Процессия, поравнявшись с институтом, остановилась. Все стали на колени и запели: „К Богородице прилежно…“ Старший священник прочитал молитву. Его голос дрожал от чувства. Святые хоругви развевались в воздухе. На барках, напротив Смольного, мужчины, сняв шапки, преклонили колени и молитвенно поклонились. Над молящейся компанией — синее небо, и казалось, ангелы смотрят на землю и умоляют Бога о милости. Как трогательно это зрелище! Как глубоко было это единодушное молитвенное чувство…» [3, с. 188].

В 1855 году появилась корь, и число больных достигло таких масштабов, что пришлось преобразовать в лазарет один из дортуаров [2, л. 45].

Частые заболевания сильно беспокоили императрицу Александру Фёдоровну. Врачи, проведя анализ, пришли к выводу, что необходимо улучшить питание, увеличить время на прогулки и физические упражнения, при эпидемиях — увеличить количество медработников.

Императрица поручила Совету Воспитательного общества принять все зависящие от него меры. Также был утверждён новый распорядок питания на основе диетических норм, согласно советам главного врача и подписи медицинского инспектора. В результате был принят новый общий устав для женских институтов, опубликованный в 1855 году [4, с. 410].

Медицинский надзор в Смольном был усилен. 13 декабря 1828 года должность инспектора по медицинской части занял лейб-медик, тайный советник Рюль. Далее эту должность занимал лейб-медик Арндт. Он контролировал лечение воспитанниц и их физическое развитие, принимал отчёты врачей, участвовал в консультациях в сложных случаях. Медицинский персонал состоял из главного врача и двух младших. Долгие годы главным врачом был доктор Романус [4, с. 415].

Крайне тщательно подбирался женский состав для лазарета. «Многие смолянки, — вспоминала одна из них, — не забыли умную и добренькую даму А.П. Колпакову, которая, рассказав ребёнку смешной анекдот или пошутив, помогала ему незаметно пережить боль от нарывов или перевязки. Умела ласково уговорить взять лекарство, не имеющее вкуса, утешить в слезах и грусти. Как трогательно она читала из книги Зонтага „Священная история“ — столько умирающих слышали её тихое утешение, и сколько глаз закрывала её ласковая рука… Помнят смолянки и кроткую, терпеливую надзирательницу Веру Власьевну, скорее всего неграмотную, но такую рассказчицу сказок, неутомимую участницу игр в шашки, бирюльки, дурачков и другие развлечения. Кто из смолянок не помнит горничную Варю — девушку с большой головой и огромными, сильными руками, которую никто не мог поднять, а она поднимала больную, как перышко, чтобы отнести в ванну или переложить в постель… И все они были такие невозмутимые, весёлые, и ни один ребёнок не слышал от них нетерпеливого слова…» [3, с. 176].

Во время эпидемий, когда не хватало личного состава, обязанности сестёр милосердия выполняли классные дамы, неся труд с чувством христианского милосердия [2, л. 50].

Лечение в Смольном проводилось по современным правилам. Применялись самые последние методы. При поступлении всем воспитанницам, не привитым ранее, делали прививки от оспы. При появлении оспы в городе — повторные прививки всем. В тяжёлых случаях приглашались консультанты-специалисты, в том числе по глазным заболеваниям. Воспитанниц Смольного иногда направляли в «глазную лечебницу» или в ортопедическое учреждение доктора Доста, где было восемь вакансий за счёт императора.

Главная цель Воспитательного общества — набор новых воспитанниц. Хотя приём велся строго по сословному признаку, он не был единообразным. Иногда девочек принимали без конкурса — по прямому указанию императора или императрицы. Например, в 1832 году были зачислены в штатные воспитанницы — три в Общество и шестнадцать в Училище — «из числа временно призранных во Вдовьем доме детей, осиротевших от холеры» [4, с. 421].

На финляндские вакансии принимались дочери финляндских дворян, независимо от чинов родителей, поскольку дворянство в Финляндии присваивалось только пожалованием, а не по служебному званию. При незаполненности вакансий финляндскими дворянками допускалось замещение «дочерями служащих, как военных, так и гражданских чиновников, из недворян» [4, с. 426].

Помимо штатных воспитанниц, в Смольном обучались пансионерки членов царской семьи, а также представителей учреждений — Горного ведомства, Министерства иностранных дел и пр. Число их не было определено, приём происходил в любом возрасте и в любое время. Например, в 1845 году Николай I приказал принять пятилетнюю дочь умершего князя Бего-Мехмедбегова Ширвашидзе — княжну Софию [2, л. 56].

Своекоштные воспитанницы зачислялись в любое время по решению их величеств. Должны были пройти экзамен по программе соответствующего класса. Плата за пансионерку — 350 рублей в год для благородной и 200 — для воспитанницы Александровского училища — взималась с частных лиц по одной трети вперёд [4, с. 430].  Для гарантии своевременной оплаты требовалось поручительство «почётных особ» или лиц, «известных в столице по службе или положению», либо обеспечение имуществом, количество душ, которыми располагали лица, обязавшиеся платить за воспитанницу, иногда — пенсионное содержание просителя [2, л. 58].

Дети и родственники сотрудников Смольного определялись в Воспитательное общество или Александровское училище экстерном, иногда  как пансионерки высочайших особ [2, л. 59].

Некоторые воспитанницы общества имели особое положение — отдельные комнаты, гувернанток, прислугу, отдельное питание. Таких было немного. При императрице Александре Фёдоровне в Смольном продолжали жить Е.Г. Нелидова, княжна Терезия Гурийская, г-жи Дункер, Брейткопф и другие [2, л. 60].

Увольнение воспитанниц досрочно по просьбе родителей происходило редко. Совет детально исследовал причины и решение представлял на утверждение императрице. Если причины считались недостаточными, прошение не утверждали [2, л. 62].

В редких случаях увольнение за плохое поведение производилось только по высочайшему соизволению. В 1839 году была уволена одна воспитанница средних классов. В сопроводительном письме Адлерберг сообщала матери, что поведение её дочери «ни в коем случае не может быть терпимо в заведении общественного воспитания из-за вредного влияния, которое она может оказать на остальных воспитанниц» [2, л. 63].

Главное событие в жизни каждой воспитанницы — выпуск. В Смольном выпуск проводился каждые три года. К нему воспитанниц готовили с переходом в «белый» класс [2, л. 64].

С первого же года в «белом» классе они начинали готовить подарки императрице и членам царской семьи. Подарки порой были крупными и сложными. К выпуску 1848 года — вышитый ковер для дворца, капот для императрицы, мантилья для цесаревны, платья для её детей и т. д.» [2, л. 66]. Кроме того, готовили экспонаты для выставки. Музыкальные программы, пение и танцы на выпускных экзаменах были разнообразными. Например, в 1845 году исполняли на 16 роялях в 64 руки увертюру к опере „Севильский цирюльник“, пели итальянские арии и русские романсы Варламова под хоровое сопровождение, а также коллективно — арию из „Аскольдовой могилы“ [2, л. 68]:

Ах, подруженьки, как грустно

Круглый год жить взаперти,

Из-за стен лишь любоваться

На широкие поля...

Танцевали в основном гавот и менуэт.

В программу выпуска 1851 года входили: отрывки из оперы Доницетти «Эликсир любви» на 16 роялях в 64 руки, большой квартет Черни; финальный дуэт из второго концерта Гуммеля; финальное соло из второго концерта Мошелеса; концерт соль минор Мендельсона. Хор исполнил отрывки из оперы «Сон в летнюю ночь» Мендельсона, некоторые пели соло [4, с. 518].

Жизнь и быт «белого» класса сильно отличались от других. Все свободное время воспитанницы посвящали рукоделию, танцам, пению. Стать «белой» было для каждой «голубой» и даже «кофейной» заветной мечтой.

«Наконец-то мы можем воскликнуть: „мы белые!“ — записала в дневнике одна из смолянок. — Наш класс облачился в одежду „белых“! Быть „белой“ —об этом невозможно было и мечтать в кофейном классе. „Белые“ казались особенными людьми…» [3, с. 72].

«Белые» чувствовали себя вполне взрослыми. Инспектрисы и классные дамы обращались с ними как со взрослыми, постоянно напоминали о приближающемся выпуске, о новой, самостоятельной жизни [1, с. 142]. Мысль о близком освобождении, о встрече с родными, которых некоторые не видели девять лет, вызывала огромную радость. Многие за долгие месяцы до выпуска делали календарики по числу оставшихся дней, аккуратно вычёркивая каждый день. В то же время их тяготила мысль о разлуке с подругами [3, с. 74].

«Последний день из Святой недели я провела с подругами весело, — писала в дневнике воспитанница «белого» класса за год до выпуска. — Это друзья моего детства, моей молодости, самого счастливого периода моей жизни. Быть может, такого дня больше не будет… Мне было и грустно, и весело. Грустно, когда думаешь о разлуке. Она наступит скоро, незаметно. Все мы, собравшиеся здесь как сестры, объединённые дружбой, разойдемся в разные концы мира — кто на север, кто на юг, кто куда судьба занесёт... Возможно, никогда больше не увидим тех, кого любили с детства…» [3, с. 75].

Время для «белого» класса шло быстрее, чем ближе к выпуску — тем стремительнее. Постоянные репетиции танцев, музыки, пения, подготовка к экзаменам — всё занимало время.

Инспекторские экзамены, на которых присутствовали начальница, член Совета по учебной части, министр народного просвещения граф С.С. Уваров, принц Ольденбургский и другие почетные лица, длились около четырёх месяцев, заканчивались перед рождественскими праздниками, после чего выпускницы «говели», готовясь навсегда покинуть Смольный [4, с. 442].

После Рождества наступала самая счастливая, наполненная волнениями и незабываемыми впечатлениями пора. Им шили белые нарядные платья. Сами воспитанницы вышивали к ним берты. За экзаменом следовало решение о награждении после инспекторских экзаменов и характеристики, представленной императрице [2, л. 79].

Характеристики благородных воспитанниц составлялись подробно, фамилии ставились не по алфавиту, а по успеваемости и поведению. Характеристики воспитанниц Мещанского, позже — Александровского училища были короче [2, л. 80].

Публичный экзамен, на который приглашала императрица и другие члены царской семьи, воспитанницы «белого» класса ожидали с тревогой.

«Мы ждали с нетерпением и страхом, — писала В.П. Быкова, будучи выпускницей „белого“ класса. — Встретили его с трепетом, с радостью, проводили — с грустью! В 11 утра собрали нас в зал, а до этого — суматоха! То туалет, то чай, повторение, болтовня, страх, надежда, нетерпение, мечты — всё перемешалось в настоящий хаос [3, с. 210]. В 12 часов начали прибывать придворные, за ними — Великая Княгиня Елена Павловна с Великими Княжнами Марией, Ольгой и Александрой Николаевной... [3, с. 211].  Болезнь не позволила Государыне присутствовать, и эта ангельская императрица Александра Фёдоровна с рыданием провожала Великих Княжон, вручив им письмо к бабушке (Ю.Ф. Адлерберг) — в него было вложено письмо к выпускницам» [3, с. 212].

Начался экзамен по Закону Божьему. Как боялась, как краснела и бледнела в ожидании вопросов! И наконец — моя очередь! С молитвой на устах и крестным знамением в сердце вышла я... Господи! Ты помог молитвами святых угодников и ангела-хранителя! Закон закончился — начался завтрак. Восьмерых из нас вызвали к сочинению. Дали билетик. Тема — "счастье". «— Sur quoi écrivez-vous? — спросила Великая Княжна Мария Николаевна. — Sur le bonheur, Votre Altesse. — C'est difficile? — Je ne sais pas encore vous dire. — Vous n'y avez donc pas pensé? — Je n'ai pas eu le temps de le faire». Таков был краткий разговор. Она, вероятно, думала, что у нас уже есть готовые сочинения. Ваше Высочество, уверяю вас, я и не думала, не мечтала о „счастье“, а оно и досталось мне только на экзамене... [3, с. 213].

Едва закончили сочинения, как Тимаев снова вызвал меня на «сцену». Теперь мне было не так страшно. Ответили — снова встали у доски, в конце зала, читали свои сочинения. Великой Княжне понравился стиль «наших», она нашла в нём лёгкость и приятность. Во время завтрака сами великие княжны подносили нам еду. Сочинения оказались хорошими. В половине пятого всё закончилось, в пять — уже обедали» [3, с. 214].

Экзамены продолжались неделю. На публичные экзамены приглашались по особым пригласительным — дипломатический корпус, статс-дамы, фрейлины, чины Двора, Госсовета, сенаторы, генерал-адъютанты, флигель-адъютанты, офицеры, адмиралы, католический митрополит, протоиереи, законоучители, инспекторы, начальники институтов, чины IV отделения канцелярии Его Императорского Величества, знатные лица, иностранцы, родственники выпускниц, иногда — несколько воспитанниц «голубого» класса, а также других женских институтов [2, л. 82]. Печатались специальные программы, приглашались музыканты из оркестра Императорских театров и т. д. [2, л. 84].

В последний день публичности было больше всего — в этот день исполнялись музыкальные номера, пение, танцы. Программу готовили особенно тщательно, последняя репетиция танцев и музыки проходила при участии великих княжон и знатных гостей [2, л. 86].

«В шесть вечера мы вошли в зал, уже полный публики, — писала та же смолянка вечером последнего дня экзаменов. — Теснота была ужасной. Везде стояли — на окнах, на печке; лавки и стулья громоздили друг на друга, чтобы повыше встать. Смешно было смотреть на разряженных дам, взобравшихся выше всех» [3, c. 216].

На публичных экзаменах выпускницы исполняли на роялях и арфах отдельные арии, романсы, хоровые номера, а также "прощальные песни", написанные композиторами Глинкой, Львовым, графом Виельгорским и другими на слова Жуковского, инспектора классов Тимаева и др. После музыки — танцы: менуэт, гавот, старинные танцы, а также оригинальные композиции преподавателей танцев Смольного. Заканчивалось торжество гимном [2, л. 87].

В вечер последнего экзамена устраивали ужин, на который выпускницы приходили уже в своих платьях. На ужин приглашали часть воспитанниц "голубого" класса, а также других институтов. Ужин был прощальным, с грустью для выпускниц и персонала. «Принимая вас в монастырь, мы отняли у родных много, но теперь они отнимают у нас ещё больше, — сказал Тимаев со слезами, — писала В.П. Быкова в дневнике» [3, c. 218].

В некоторые годы, когда императрица Александра Фёдоровна не могла присутствовать на экзаменах, они проводились во дворце. Допускались только те, кто получил награды [2, л. 90].

«Ввели нас в огромный зал, где стояли ряды кресел. Через некоторое время вышла государыня, заняла место в центре первого ряда, позади — фрейлины, — писала воспитанница выпуска 1848 года. — Императрица, кажется, внимательно слушала нас, часто поднимая глаза на отвечающую. В руках у неё были вилочки, на которых она вязала белый шелковый шнурок. После экзамена повели в другую залу, где накрыли столы. Мы сели обедать. Хозяйкой была Великая Княгиня Мария Александровна, но государь и государыня приходили ненадолго. За столом ходили бесшумно арапы в чалмах и сандалиях — это нас сильно интересовало, ведь видели их только на картинах» [2, л. 92].

Список литературы:

1. Смольный институт: Дневники и воспоминания (1764–1917) / сост., подгот. текста, вступ. ст. и коммент. Е. Н. Марасиновой. — Москва : АСТ-Пресс Книга, 2017. — 624 с.
2. РГИА (Российский государственный исторический архив). Ф. 755. Оп. 2. Д. 546. Доклады и отчеты начальницы Воспитательного общества М. П. Леонтьевой за 1840–1850-е гг.
3. Быкова, В. П. Записки старой смолянки : в 2 ч. / В. П. Быкова. — Санкт-Петербург : Тип. А. С. Суворина, 1898. — Ч. 1. — 254 с.
4. Черепнин, Н. П. Императорское воспитательное общество благородных девиц : ист. очерк, 1764–1914: в 3 т. / Н. П. Черепнин. — Петроград : Гос. тип., 1915. — Т. 2. — 610 с.