Статья опубликована в рамках: III Международной научно-практической конференции «Актуальные вопросы общественных наук: социология, политология, философия, история» (Россия, г. Новосибирск, 04 июля 2011 г.)

Наука: Философия

Секция: Динамика современной культуры

Скачать книгу(-и): Сборник статей конференции

Библиографическое описание:
Пушков А.А. КЛАДБИЩЕ ВЕЩЕЙ И ПРОИЗВОДСТВО ЧЕЛОВЕКА. АНАЛИЗ КНИГИ Ж. БОДРИЙЯРА «СИСТЕМА ВЕЩЕЙ» // Актуальные вопросы общественных наук: социология, политология, философия, история: сб. ст. по матер. III междунар. науч.-практ. конф. – Новосибирск: СибАК, 2011.
Проголосовать за статью
Дипломы участников
У данной статьи нет
дипломов

КЛАДБИЩЕ ВЕЩЕЙ И ПРОИЗВОДСТВО ЧЕЛОВЕКА. АНАЛИЗ КНИГИ Ж. БОДРИЙЯРА «СИСТЕМА ВЕЩЕЙ»

Пушков Александр Александрович

ассистент кафедры «Социология, Культурология и политология»,

ФГОУ ВПО «Госуниверситет – УНПК», г. Орел

В основе работы «Система вещей» Ж. Бодрийяра лежит попытка структуралистского осмысления системы распределения и потребления материальных и духовных благ. Он разрабатывает теорию взаимодействия человека с его материальным окружением и формирования личности. Тема «Системы вещей» актуальна и для современности, т.к. характер современного общества полностью зависит от индустриального производства и формируемого им систем экономических, политических, социальных и т.д. отношений. Поэтому вновь встаёт вопрос о необходимости определения влияния существующей системы на личность человека и на весь социум в целом.

Для Ж. Бодрийяра «вещь» – это конкретный предмет, то, что составляет повседневное окружение индивида, материальный мир, в котором живет человек. Поэтому «система вещей» - это иерархическая система связей и взаимодействий между вещами, формирующаяся на основе определенных практик распространения, производства и использования материальных объектов, и артикулирующая всю совокупность социальных и культурных практик общества. Таким образом, система вещей воплощает в себе социальное устройство общества, его идеологические и культурные установки, психологические паттерны. Но система вещей - это не просто материальное выражение социального и культурного. Как идеи и концепты формируются в ходе определенных дискурсивных практик, так и вещи сами являются объектами определенного дискурса. Вещи выступают не просто функциональными объектами или носителями информации, они в той же мере формируются определенными дискурсивными практиками, несут функцию знака, означая определенный идеологический дискурс, систему распределения власти, правила, нормы использования и применения вещей (к схожим выводам приходит М. Фуко в своей книге «Слова и вещи», написанной двумя годами ранее).

Вещь, согласно Ж. Бодрийяру, не просто объект материального мира, она часть интерсубъективной реальности человека, и определенные социальные и психологические факторы оказывают на вещи влияние, возможно, большее, чем их технические или функциональные характеристики: «мы немедленно столкнемся с психосоциологической переживаемостью вещей, которая независимо от их материальной ощутимости создает ряд своих требований, постоянно изменяющих и нарушающих связность технологической системы» [1, c. 25].

Итак, «дискурс вещей» - это дискурс потребления. Бодрийяр об этом не заявляет прямо, но косвенно он рассматривает вещи именно как определенные знаки, как объекты дискурса потребления, куда включаются так же определенные концепты (общества всеобщего благоденствия, коннотации вещей, автоматизация, минютиаризация, функциональность вещи, обсессивность потребления, равенство перед потреблением), а так же индивиды, как носители определенных ролей, функционально включенных в дискурсивную формацию.

«Потребление – это не материальная практика и не феноменология «изобилия»… это виртуальная целостность всех вещей и сообщений, составляющих отныне более или менее связный дискурс. Потребление, в той мере, в какой это слово вообще имеет смысл, есть деятельность систематического манипулирования знаками» [1, c. 205].

Бодрийяр рассматривает социальные функции вещей, их роль в общественной структуре, начиная свой анализ с оппозиции вещи в системе традиционного общества и системы вещей в рамках общества потребления, он акцентирует своё внимание на пространстве дома, как повседневном пространстве индивида. В традиционном буржуазном обществе вещи обладают неким символическим значением – «духом» и моральной нагрузкой, обеспечивая «регулярную последовательность поступков и символизирующей постоянную явленность семьи самой себе» [1, c. 37], являясь выражением социальной структуры эпохи.

«Типичный буржуазный интерьер носит патриархальный характер – это столовая плюс спальня. Вся мебель здесь, различная по своим функциям, но жестко включенная в систему, тяготеет к двум центральным предметам – буфету или кровати. Действует тенденция занять, загромоздить все пространство, сделать его замкнутым» [1, c. 37].

Вещь же эпохи общества потребления лишена какой-либо моральной нагрузки и символического значения, она чисто функциональна:

«Нынешние вещи, наконец, стали кристально прозрачны в своем функциональном назначении» [1, c. 20].

Если роль и позиция вещи в традиционном обществе зависела от того, какую значимую функцию она выполняет, какие нормы и традиции репрезентует, то современная система вещей подчинена лишь одному правилу – правилу комбинаторики, перманентному влиянию моды. Проводя аналогию с языком (что во многом является данью модной в то время структурной лингвистики), он вводит понятие «технема», которое, впрочем, в дальнейшем практически не использует. Язык - в первую очередь, система различий, для системы вещей в их «логике комбинаторики» – так же главнейшую роль играют формальные различия. Вещь - это знак, лишенный какого-либо смысла, превращенный через бесчисленное количество повторений, номинаций, тиражирования и серийного производства в чистый аффект, подверженный веяньям моды. Формирование повседневной среды обитания человека подчинено чистой комбинаторике знаков с лишением ее (среды) каких-либо символических значений посредством редукции, аутентичного закрытого пространства дома к открытости, размытости, полифункциональности, чему способствуют распространение двух мифов – естественности вещественной среды и функциональности вещи (термин «миф» Ж. Бодрийяр использует в том же значении, что и Р. Барт, который оказал большое влияние на его научные взгляды). Согласно Ж. Бодрияйру окружающие вещи больше не составляют согласованную единую систему, они составляют лишь совокупности определенных моделей с ограниченным жизненным циклом вещи, с необходимостью повторения кредитной операции выбора, постоянной погоней за трендом и модой. Для вещи определяющее значение обретает «комбинаторная исчислимость» – способность вещи вступать в комбинаторные взаимодействия, быть частью комбинаторного кода системы вещей, обладать комбинаторной ценностью в дополнение к функциональности и ценности в императиве социальной значимости и престижа. Удивительно, что, не смотря на всю аллегоричность языка, Ж. Бодрийяр не использует для описания системы вещей метафору кладбища, где все так же функционально, так же тотально, так же фундировано логикой взаимоположения и несет сходные с его позиции коннотации:

«Несомненна, однако, необратимость и неограниченность ее логики – комбинаторной логики знаков. От нее не может укрыться ни одна вещь, подобно тому, как ни один продукт не может укрыться от формальной логики товарного обмена» [1, c. 61].

Вещь отлична от одной вещи лишь незначительными чертами, при этом значении смысл вещи заключается лишь в этом отличии, это означающее без означаемого:

«Любой, самый мелкий предмет отличается от других в тех или иных чертах – окраске, аксессуарах, деталях… Фактически такие отличия являются, пользуясь термином Рисмена, маргинальными отличиями, или точнее, отличиями несущественными» [1, c. 125].

Постоянное производство новых моделей, обладающих лишь маргинальными различиями, это условие включения индивида в постоянную гонку потребления, тяга к новому товару, к постоянной манифистации аутореференстности и идентичности посредством принадлежности к определенному бренду - человек покупает новый телефон или автомобиль отличающийся от предыдущего в серии практически лишь числовым обозначением - цифрой (I-Phone 1, 2, 3, 4), контент патчей и дополнений большинства современных компьютерных игр гораздо масштабнее оригинальной версии.

В своей более поздней работе «Общество потребления» Ж. Бодрийяр отмечает, что потребляемый товар не удовлетворяет потребностей, индивид потребляет лишь сам акт потребления. Все символическое значение товара, его социальная значимость, заключается не в нем самом, а в его коннотативном поле, в связи товара с определенными образами, с гипертекстуальным дискурсом потребления. Поэтому индивид испытывает чувство фрустрации, которое можно заглушить лишь потреблением нового товара.

Более поздняя мысль Ж. Бодрийяра противоречит его положению о чистой функциональности - нивелировании символического значения вещи. C нашей точки зрения, в современной общественной системе вещь поражает избыток знаковости (вещь превращается в чистый знак), он разрастается словно раковая опухоль на теле вещи, заставляя больше хотеть вещь, чем пользоваться ей. При этом даже в «Системе вещей» Ж. Бодрийяр отмечает, что в характеристиках вещи – например, цвете или расстановке присутствует избыток смысла: «ванная комната, кухня, постельное и нательное белье – отдано на откуп белому цвету, хирургически - девственному, отсекающему от тела его опасную для него же самого интимность и скрадывающему его влечения» [1, c. 51].

Впрочем, такое противоречие - результат скорее отсутствия методологической четкости научного анализа и неполноты разработанности проблемы - на уровне комбинаторики в системе вещей: отдельная вещь действительно чисто функциональна, она пустой знак; на уровне же дискурса потребления вещь нагружается бесчисленным количеством значений, она мифологизируется. Такая редукция смысла в пользу символического аффекта характерна не только для материального производства, точнее логика материального производства переносится в современном обществе на другие области. Р. Барта в своем исследовании мифа как структуры современного коммуникативного пространства утверждает, что любое сообщение, событие, действие, ставшее объектом массовой коммуникации, теряет свой смысл, превращаясь лишь в форму, указывающую на определенное значение, транслирующую определенный концепт - идею или установку об устройстве мира:

«Становясь формой, смысл лишается своей случайной конкретности, он опустошается, обедняется, история выветривается из него и остается одна лишь буква. Происходит парадоксальная перестановка операций чтения, аномальная регрессия смысла к форме, языкового знака к означающему мифа» [2, с. 82].

Символическое значение вещи в рамках дискурса потребления столь велико, что оно начинает выступать объективацией статусных социальных черт, через обладание вещи происходит символическое обретение определенной социальной позиции: «обладание же автомобилем дает нечто еще большее – как бы свидетельство о гражданстве» [1, c. 84].

Бесчисленное количество дискурсов формируют вещи, предъявляя определенные требования, как к формальным чертам (цвет, размер, и т.д.), так и к функциональным характеристикам вещей, устанавливая критерии ценности, формируя скрипты приобретения и использования вещей: «ценность сместилась в сторону синтагматической исчислимости, которая собственно и лежит в основе современного «жилищного» дискурса. Действительно, изменилась вся концепция домашнего убранства. В ней более нет места традиционному вкусу, создававшему красоту через незримое согласие вещей» [1, c. 75].

Но дискурс потребления формируют не только «пассивные вещи», система вещей напротив является активной системой взаимодействующей с человеком, влияющей на личность. Она через бесчисленное количество социальных практик - «отношений с вещью» формирует индивида, трансформирует его личность, определяет границы его социальности, интериоризируeтся в сознание, как определенная картина мира, как набор скриптов и фреймов поведения. Здесь можно вспомнить того же М. Фуко, который рассматривая техники и практики отправления власти, указывает на их определяющую роль в формировании индивида как социального тела, тела приложения власти:

«Но тело непосредственно погружено и в область политического. Отношения власти держат его мертвой хваткой. Они захватывают его, клеймят, муштруют, пытают, принуждают к труду, заставляют участвовать в церемониях, производить знаки» [1, c. 188].

Ж. Бодрийяр говорит о влиянии системы вещей на формирование личности, включенной в экономику индустриального производства, влияющего в первую очередь на повседневное пространство индивида. Дискурс потребления через определение правил взаимодействия личности с собственным окружением перестраивает личность, замещая ее, «человеку остается лишь исчезнуть с рекламной картинки. Его роль играют окружающие его вещи. В доме он создает не убранство, а пространство, и если традиционная обстановка нормально включала в себя фигуру хозяина, которая яснее всего и коннотировалась всей обстановкой, то в «функциональном» пространстве для этой подписи владельца уже нет места» [1, c. 45], и предоставляя ему лишь функциональную роль по отношению к данной системе:

«Нам ясно теперь, какой новый тип обитателя дома выдвигается в качестве модели: «человек расстановки» – это уже не собственник и даже не просто пользователь жилища, но активный устроитель его среды. (Он, следовательно, и сам должен быть «функционален», однороден своему пространству – только тогда он может отправлять и принимать сообщения от своей обстановки). Для него самое важное уже не владение и не пользование вещами, но ответственность – в том точном смысле, что он постоянно заботится о возможности давать и получать «ответы» [1, c. 46].

Итак, система вещей, формируемая в рамках дискурса потребления, детерминирует появление индивидов релевантных данной системе - «человек расстановки», условно «коллекционер» и человек потребления. Таким образом, артикуляция вещи, формирование системы вещей - это одновременно и артикуляция индивида, это процесс «двойной артикуляции»:

  • «приспособленность одной формы к другой (формы рукоятки – к форме руки». Вещь изоморфна человеку – она персонализирована, человек включен в перманентные операции с вещами, он существует лишь в пространстве вещей, реализуя свой этос класса потребителя» [1,c.200].
  • «Человек расстановки» процессуально включен в структуру расстановки вещей и оформляется в повседневное комбинирование знаков во взаимодействии с серийными вещами - это эксплицитный социальный агент.

«Коллекционер» представляет собой результат сублимационного переноса на вещь бессознательных аддикций, обсессий, фантазмов и перверсий:

  • «по мере удовлетворения первичных потребностей у нас, видимо, появляется новая, не менее, а то и более сильная потребность – важна не столько настоящая функциональность вещей, сколько их фантазматическая, аллегорическая, подсознательная «усвояемость» [1, c. 168].

Коллекционер у Ж. Бодрияйра - это человек фетиша, переносящий на объект коллекции, на серию нарциссические влечения, коллекционирование, род мастурбации, отчуждение индивида от социума:

  • «Вещь никогда не противится повторению одного и того же процесса нарциссической самопроекции на бесконечное множество других вещей; она его даже требует, содействуя тем самым созданию целостной обстановки, тотализации самопредставлений человека; а в этом как раз и заключается волшебство коллекции. Ибо человек всегда коллекционирует сам себя» [1, c. 93].

Система вещей формирует особый проект личности - личность самореферентную именно в вещах, в болезненных поисках «необходимой» вещи, личность репрезентует себя, представляя коллекцию вещей как собственный референт, не просто отгораживаясь от мира коллекцией, но превращая ее (коллекцию) в выражение личности, интериоризируя набор вещей (которые как объекты дискурса представляют собой совокупность социальных символов и значений, определенный социальный код) в свою самость и понимая себя через те вещи, которые ему принадлежат. Если отбросить излишнюю увлеченность Ж. Бодрийяра психоанализом (а он, подобно известному замечанию Ж. Делеза и Ф. Гватари относительно Фрейда, повсюду видит образ Отца и Эдипов комплекс), то можно найти множество примеров такой аутореферентности личности за счет вещи, самоидентификации себя с определенным брендом. Посредством отнесения себя к определенной группе потребителей, индивид принимает определенный образ жизни, формирует определенные социальные и культурные диспозиции. Таким образом, обладание вещью (как социальный агент – бренд) выступает, как фактор самоидентификации:

«Коллекция создается из череды элементов, но ее последним членом служит личность самого коллекционеpa. И обратно, эта личность образуется как таковая лишь в процессе последовательной самоподстановки в каждый из предметов коллекции. В плане социологическом, сходная структура еще встретится нам в системе модели и серии. В обоих случаях мы констатируем, что серийность или коллекция- суть основополагающие предпосылки обладания вещью, то есть взаимоинтеграции предмета и личности» [1, c. 94].

Ж. Бодрийяр приходит к выводу, что коллекционер - шизофреник, что общество потребления шизофренично по своей сути, социальная идентичность размыта, личность может обрести социальную целостность лишь посредством концентрации вокруг определенных фетишей, лишь в обсессии. Позже Ж. Делез и Ф. Гватари в развитии своей концепции шизоанализа постулировали бегство современного человека от шизофренической дезинтеграции в пароноидальную структурированность.

«Человек потребления» - это социальное тело, включенное в экономику индустриального производства и формирующееся в рамках современной экономической и политической системы, это новый общественный класс со своим классовым сознанием, со своими классовыми привычками и идеологией, это основа общественной системы.

Либерализм и плюрализм современного общества сводится по Бодрийяру к одной лишь свободе - свободе наслаждения‘ - ««Свобода наслаждаться жизнью» означает свободу вести себя иррационально и регрессивно, тем самым приспосабливаясь к определенному социальному строю производства [Пользуясь схемой Маркса («К еврейскому вопросу»), можно сказать, что индивидуум в обществе потребления свободен в качестве потребителя и только в качестве такового. Его эмансипация формальна.]» [1, c. 197].

Основополагающим правом человека потребления является право выбора, и в рамках этого правa человек свободен, но отказаться от него он не может. Личность принуждает выбирать и потреблять (выполняя свою единственную социально значимую функцию), воспроизводя при этом существующую систему распределения власти, сложившийся режим общественных отношений:

«Ничто не изменилось, разве что одно: личность в своем самоосуществлении оказывается стеснена уже не репрессивными законами, не нормами послушания; цензура осуществляется в «свободном» поведении (покупке, выборе, потреблении) через стихийную самозагрузку; она как бы интериоризируется в самом акте наслаждения» [1, c. 205].

Основными механизмами отправления политической власти и формирования человека потребления выступает:

  1. Кредитование – «в глубине души мы сегодня все вещи переживаем как приобретенные в кредит и воплощающие в себе некий наш долг по отношению к обществу в целом; просто эти долговые обязательства вновь и вновь пересматриваются, их условия зыбки, а сами они хронически подвержены инфляции и девальвации» [1, c. 172].
  2. Реклама - «Здесь нам открывается огромная политическая роль, которую играет тиражирование рекламных изделий и операций: они по сути приходят на смену морально-политическим идеологиям прошлого. Более того, в то время как морально-политическая интеграция всегда шла небезболезненно (ее приходилось подкреплять открытым насилием), новейшие технические приемы обходятся без репрессии: потребитель интериоризирует социальную инстанцию и ее нормы в самом жесте потребления» [1, c. 184].

В заключении хотелось бы отметить, что начиная с 50-ых годов, идеологическую основу современного западного общества составляет концепция «общества потребления», основывающаяся на презумпции интенсификации производства и удовлетворения растущих потребностей населения. Потреблять - значит жить, потреблять - значит артикулироваться как личность, потребление есть право и обязанность гражданина, потребление есть основа функционирования общества – вот далеко не полный ряд идеологем общества «всеобщего благоденствия», философии среднего класса. Это идеология потребления находит отражение и в заявлениях президента США Барака Обамы, считающего, что не смотря на экономический кризис, американцы не должны покупать меньше, ибо это может подорвать основы американской экономики и американского образа жизни, и в рекламных проспектах времен Ж. Бодрийяра: «Делать покупки – значит сохранять работу! Делать покупки – значит обеспечивать свое будущее! От каждой сделанной покупки становится меньше одним безработным – быть может, ТОБОЙ! Купи свое процветание сегодня, и ты будешь иметь его завтра!» [1, c. 160].

 Если основной функцией социального агента становится потребление, то всё его социальное окружение – всё социальное пространство, включаясь в бесчисленные количество кредитных отношений начинает рассматриваться как товар, удовлетворяющий определенную потребность: вещи, произведения искусства, образы, человеческая личность, доступ к информации и каналам коммуникации - «подобно тому как потребности, чувства, культура, знания – все присущие человеку силы интегрируются в строй производства в качестве товаров, материализуются в качестве производительных сил, чтобы пойти на продажу, – так и все желания, замыслы, императивы, все человеческие страсти и отношения сегодня абстрагируются (или материализуются) в знаках и вещах, чтобы сделаться предметами покупки и потребления!» [1, c. 210].

 

Список литературы:

  1. Бодрийяр Ж. Система вещей: Перевод с фр. С.Н. Зенкина/ - М.: Рудмино, 2001. – 224 с.
  2. Барт Р. Избранные работы: Семиотика: Поэтика: Пер. с фр. / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г.К. Косикова.— М.: Прогресс, 1989.—616 с. 
Проголосовать за статью
Дипломы участников
У данной статьи нет
дипломов

Оставить комментарий