ОРГАНИЗОВАННАЯ ПРЕСТУПНОСТЬ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА: ИСТОРИЯ СТАНОВЛЕНИЯ

АННОТАЦИЯ

В статье предпринята историко-правовая попытка реконструкции процесса становления организованной преступности на российском Дальнем Востоке. Раскрыта двойственная — политическая и общеуголовная — природа дальневосточного бандитизма, показана преемственность организационных моделей территориальных группировок, выявлена историческая укоренённость китайской организованной преступности. Сформулирован вывод о том, что дальневосточная организованная преступность  - результат комбинирования общероссийских криминальных традиций  и  приграничной ресурсной специфики региона.

Ключевые слова: бандитизм, воровское сообщество, криминальная субкультура, казанский феномен, преступное сообщество, китайская организованная преступность, хунхузничество, Дальний Восток.

Организованная преступность относится к числу наиболее устойчивых угроз национальной безопасности, поскольку посягает не на отдельные охраняемые блага, а на саму способность государства к управлению экономическими и социальными процессами. Признание противодействия ей одним из приоритетов обеспечения безопасности закреплено в Стратегии национальной безопасности Российской Федерации [1], что придаёт изучению генезиса этого явления не только академическое, но и прикладное значение. Применительно к Дальнему Востоку проблема приобретает дополнительное измерение: приграничное положение макрорегиона, его удалённость от федерального центра, насыщенная ресурсная база и исторически сложившиеся каналы трансграничной коммуникации со странами Северо-Восточной Азии сформировали здесь особый криминологический ландшафт, отличный как от центрально-российского, так и от сибирского.

Само понятие «организованная преступность» сформировалось в отечественной науке и законодательстве относительно поздно, тогда как описываемые  явления имеют давнюю историю.

В уголовно-правовом контексте анализируемая категория основывается на  системе форм соучастия (ст. 35 УК РФ). Организованной признаётся устойчивая группа лиц, заранее объединившихся для совершения преступлений; преступным сообществом — структурированная организованная группа или объединение организованных групп, действующих под единым руководством в целях совместного совершения тяжких или особо тяжких преступлений для получения материальной выгоды [7]. Однако этот юридический инструментарий появился лишь во второй половине 1990-х годов, а официальное признание самого факта существования организованной преступности в стране произошло, как отмечается в литературе, только в середине 1980-х годов.

Криминологический подход трактует явление шире — как относительно массовое функционирование устойчивых управляемых сообществ, осуществляющих преступления в виде промысла и создающих систему защиты от социального контроля посредством коррупционных связей [8, с. 528]. Именно это широкое понимание позволяет обнаруживать признаки организованной преступности там, где формально-юридическое определение ещё не действовало.

Существенный вклад в осмысление социальной природы явления внесла девиантологическая традиция, рассматривающая организованную преступность как закономерный продукт определённых социально-экономических условий, а не как внешнюю патологию [9]. С этой точки зрения криминальные сообщества выполняют в обществе латентные функции — перераспределяют ресурсы, регулируют теневые рынки, обеспечивают неформальное принуждение там, где отсутствует или ослаблен государственный контроль. Подобный взгляд особенно продуктивен для дальневосточного материала, где слабость институтов государственной власти на разных исторических этапах регулярно создавала пространство для самоорганизации криминальной среды.

В современной литературе организованная преступность единодушно описывается как явление, изменяющееся вслед за изменениями в самом государстве и обществе [10, с. 239]. Среди её устойчивых признаков выделяют сплочённость и иерархичность формирования, распределение ролей между участниками, наличие материально-технической базы, ориентацию на систематическое извлечение преступного дохода, монополизацию криминальных рынков и опору на коррупционные связи [11]. Подчёркивается, что высокая латентность таких преступлений объективно затрудняет их выявление, поскольку доказывание устойчивых связей между участниками сообщества требует длительной оперативной работы [12, с. 62]. Отмечается также, что детерминанты организованной преступности распадаются на две группы — связанные со спецификой самой преступной деятельности и связанные с характеристиками преступного формирования как такового [13, с. 148].

Исходя из изложенного, в становлении дальневосточной организованной преступности можно выделить несколько  этапов. Первый — раннесоветский бандитизм 1920-х годов как исходная форма групповой вооружённой преступности с двойственной природой. Второй — институционализация воровского сообщества и тюремной субкультуры в 1930–1950-е годы, сформировавшая идеологическое и кадровое ядро будущего криминалитета. Третий — выработка в 1970-е годы модели территориальной организованной группы, получившей наименование «казанского феномена». Четвёртый — постсоветская трансформация 1990–2000-х годов, в ходе которой ранее накопленный криминальный опыт реализовался в условиях рыночной экономики. Пятый, проходящий через все предыдущие, — формирование этнической, прежде всего китайской, преступности, имеющей на Дальнем Востоке собственную историческую глубину.

Исторически наиболее ранней и одновременно наиболее опасной формой организованной преступности в отечественной практике выступал бандитизм. Современное уголовное законодательство представляет под ним создание устойчивой вооружённой группы для нападений на организации или граждан, относя соответствующее деяние к категории особо тяжких. Однако сам термин стал общеупотребляемым лишь в начале XX века: прежде подобные группировки именовались шайкой или ватагой, тогда как в послереволюционный период закрепился новый обиходный штамп — «банда». Для признания вооружённой группы бандой требовалось установление совокупности признаков: устойчивости, вооружённости и специальной цели [2].

Впервые бандитизм как преступление упоминается в декрете о суде 1918 года, а его содержание было раскрыто декретом 1919 года, где под ним представлялось участие в шайке, составившейся для убийств, разбоя и грабежей, а равно пособничество и укрывательство такой шайки. Криминализация самого факта участия в формировании безотносительно к реально совершённым деяниям уже тогда придавала норме отчётливо политический характер. Уголовный кодекс РСФСР 1922 года прямо отнёс бандитизм к государственным преступлениям, установив за него расстрел с конфискацией имущества [2]. Логика законодателя была продиктована обстановкой революционной эпохи, в которой бандитизм воспринимался прежде всего как угроза новому государственному строю, а его корыстная составляющая отодвигалась на второй план.

Именно эта особенность раскрывает двойственную природу бандитизма 1920-х годов. С одной стороны, исследователи указывали на его смыкание с прямыми контрреволюционными выступлениями, когда вооружённые нападения совершались элементами, враждебными советской власти; с другой — значительную часть банд составляли общеуголовные формирования, для которых политическая риторика была либо случайной, либо вовсе отсутствовала [2]. Политический бандитизм не тождественен общеуголовному, и именно их переплетение, помноженное на неопределённость самого понятия, образует главную трудность научного изучения данного явления.

Региональная специфика исследуемого явления на Дальнем Востоке определялась, прежде всего тем, что Гражданская война завершилась здесь значительно позднее, чем в центральных районах страны: до конца 1922 года на части территории существовала Дальневосточная республика, а окончательное установление советской власти и ликвидация остатков белого движения растянулись на первую половину 1920-х годов. В этих условиях граница между политическим повстанчеством и уголовным разбоем оказывалась особенно размытой. Деятельность правоохранительных органов по борьбе с преступностью в регионе в 1920-е годы становилась самостоятельным направлением государственного строительства, сопряжённым со слабостью институтов власти, кадровым дефицитом и обширностью слабо контролируемых пространств [14].

Историко-правовое значение этого периода для представления о становлении дальневосточной организованной преступности состоит в двух обстоятельствах. Во-первых, тогда сложилась устойчивая практика рассмотрения наиболее опасных групповых вооружённых посягательств через призму государственной безопасности, что надолго определило вектор уголовно-правовой политики в данной области. Во-вторых, именно в эти годы на Дальнем Востоке сформировалась обширная среда деклассированных, оторванных от легального хозяйства лиц, которая впоследствии стала питательной почвой для воспроизводства профессиональной и организованной преступности. Бандитизм 1920-х годов, таким образом, выступает не изолированным эпизодом, а исходной точкой долгого процесса криминальной самоорганизации в регионе.

Если бандитизм 1920-х годов представлял собой преимущественно стихийную, ситуативно вооружённую преступность, то следующий этап связан с формированием качественно иного явления — устойчивого, идеологически оформленного криминального сообщества. Речь идёт о феномене «воров в законе», возникновение которого исследователи единодушно относят к началу 1930-х годов и связывают со средой мест лишения свободы. Уникальность этого сообщества задаётся особым неписаным кодексом поведения, исторически сложившимся в первой половине XX века и основанным на полном неприятии общественных норм, запрете на любое сотрудничество с государственными органами и подчёркнутой закрытости [6].

Центральной фигурой воровского мира выступает «вор в законе» — представитель криминальной элиты, пользующийся значительным авторитетом, прошедший особую процедуру посвящения, именуемую «коронацией», и наделённый тем самым властью контролировать преступную среду по специальным правилам [6]. Вокруг этой фигуры выстраивается устойчивая иерархия: ниже располагаются «положенцы», способные принимать участие в воровских сходках и замещать «вора» на определённой территории, а ещё ниже — «смотрящие», осуществляющие непосредственный контроль над конкретными участками и сбор средств в общую кассу — «общак». Принципиально важно, что эта иерархия носила надрегиональный характер: воровское сообщество мыслило себя единым «государством в государстве», а его нормы действовали независимо от географии, что впоследствии обеспечило быстрое распространение воровской модели и на дальневосточную почву.

Концентрация мест лишения свободы на востоке страны сыграла в этом процессе решающую роль. Дальний Восток и прилегающие к нему территории в 1930–1950-е годы стали зоной размещения значительного числа исправительно-трудовых учреждений, а сами лагеря выступали одновременно и резервуаром, и инкубатором криминальной субкультуры. Через систему мест лишения свободы воровские нормы, иерархия и атрибутика транслировались на огромные пространства, формируя устойчивые криминальные связи, переживавшие конкретные сроки заключения. Послевоенные годы дополнительно обострили ситуацию: высокая концентрация в регионе спецконтингентов — демобилизованных, бывших военнопленных, заключённых — стала самостоятельным фактором всплеска бандитизма, с которым правоохранительные органы вели напряжённую борьбу [15].

Переломным моментом в истории воровского сообщества стала так называемая «сучья война» конца 1940-х — 1950-х годов — ожесточённый внутренний конфликт между группировками профессиональных преступников, по-разному отнёсшимся к сотрудничеству с администрацией мест лишения свободы. Этот конфликт, при всей его разрушительности для самого сообщества, парадоксальным образом способствовал кристаллизации воровских норм и отбраковке тех, кто им не соответствовал.

Параллельно с воровским сообществом, укоренённым в среде мест лишения свободы, в 1970-е годы в индустриальных городах Поволжья сложилась принципиально иная форма криминальной самоорганизации — территориальная молодёжная группировка, не связанная напрямую с классической воровской идеологией, но выработавшая собственную, исключительно эффективную организационную модель. Эталонным выражением этого процесса стала казанская группировка «Тяп-Ляп», получившая наименование от просторечного обозначения жителей посёлка при заводе «Теплоконтроль». Значение этого феномена для истории становления организованной преступности, в том числе дальневосточной, состоит в том, что именно здесь была впервые отработана и затем растиражирована модель, воспроизведённая большинством последующих отечественных группировок.

Сформировавшаяся к середине 1970-х годов вокруг лидеров, известных по криминальным прозвищам, эта группа выработала ряд устойчивых организационных решений: жёсткую дисциплинарную иерархию с разделением на старший актив и подростковую массовку, обязательную физическую подготовку участников, общую денежную кассу для поддержки задержанных и их семей, а также ритуализированные акты коллективного насилия, призванные подтвердить контроль над территорией. Совокупность этих признаков превращала дворовое объединение в структурированное преступное формирование с признаками устойчивости и распределения ролей. Кульминацией деятельности группировки стал массовый погром, совершённый в одном из районов Казани в конце августа 1978 года, повлёкший человеческие жертвы и продемонстрировавший способность группы к согласованному масштабному насилию.

Уголовно-правовое значение этого эпизода определяется тем, что «Тяп-Ляп» стала, по распространённой в литературе оценке, первой группировкой, в отношении которой следствием был доказан состав бандитизма по советскому уголовному закону. Последовавший судебный процесс, завершившийся вынесением приговора в 1980 году и приведением в исполнение в отношении одного из лидеров высшей меры наказания, обозначил момент юридического оформления организованной преступности как самостоятельного объекта уголовного преследования под устойчивым наименованием «казанского феномена».

Механизм влияния «казанского» опыта на иные регионы носил не прямой, а модельный характер. Выработанные в Казани организационные решения оказались универсальными и легко воспроизводимыми. В условиях позднесоветского города они давали готовый ответ на вопрос о том, как организовать криминальный контроль над территорией, не располагая авторитетом классического «вора в законе». Именно поэтому данная модель была воспринята криминальными структурами самых разных регионов, в том числе формировавшимися во второй половине 1980-х и в 1990-е годы сообществами Дальнего Востока.

Социальная трансформация российского общества, ставшая результатом реформ конца 1980-х — начала 1990-х годов, сопровождалась появлением частной собственности и декриминализацией ряда прежде запрещённых видов деятельности, что объективно стало фактором роста преступности [3, с. 131]. На Дальнем Востоке наиболее быстрыми темпами росли именно организованная, насильственная и экономическая преступность, а также преступления в сфере оборота наркотиков; отличительной чертой региональной криминальной картины оставался стабильно более высокий, чем в среднем по стране, коэффициент преступности [3, с. 132].

Опираясь на статистический анализ в рамках трансформационной теории, исследователи выделяют в рассматриваемом периоде три последовательных этапа: рост преступности в 1991–1994 годах, охвативший как Дальний Восток, так и страну в целом; стабилизацию её уровня в 1994–2003 годах; и общее снижение регистрируемой преступности в 2003–2009 годах [3, с. 146]. Эта динамика отражает не столько естественное затухание криминальной активности, сколько её качественное перерождение — переход от открытых форм передела собственности и уличного насилия к латентным схемам, встроенным в легальную экономику. Дальневосточная организованная преступность в этот период окончательно срослась с экономико-географической структурой региона, переориентировавшись на эксплуатацию его ресурсных и логистических преимуществ.

Именно в 1990–2000-е годы воровская касса — «общак» — завершила своё превращение из элементарного инструмента взаимопомощи заключённых в финансовое ядро структурированного преступного сообщества, контролирующего целые сегменты региональной экономики. Накопленные на предыдущих этапах элементы — надрегиональная воровская иерархия, кассовый принцип, территориальная модель контроля — соединились в условиях правового вакуума и слабости государственных институтов в единую систему. Сообщества общеуголовной направленности опирались на традиционные промыслы — вымогательство, заказные убийства, контроль над автокриминалом, тогда как формирования экономической направленности специализировались на криминальных рынках, тесно связанных с легальной экономикой, прежде всего на контрабанде водных биологических ресурсов и незаконном обороте лесоматериалов.

Низкая результативность противодействия организованной преступности в этот и последующий периоды объяснялась не только объективной сложностью доказывания, но и институциональными причинами. Анализ официальной статистики показывает резкое сокращение числа регистрируемых преступлений, совершённых участниками организованных формирований, и преступлений, предусмотренных статьёй 210 УК РФ; однако такая динамика отражала не реальное снижение криминальной активности, а упразднение профильных подразделений органов внутренних дел, гуманизацию уголовного законодательства и перманентное реформирование правоохранительной системы [16, с. 54]. Преступления с коррупционными, межрегиональными и международными связями при этом фактически перестали регистрироваться, что свидетельствует о возрастании латентности наиболее опасных проявлений организованной преступности [16, с. 55]. Тем самым официальная статистика отражает скорее результативность правоохранительной деятельности, нежели подлинное состояние криминалитета.

Особым и исторически наиболее глубоким пластом дальневосточного криминалитета выступает этническая, прежде всего китайская, организованная преступность. Её специфика состоит в том, что она не была привнесена в регион в постсоветский период, а имеет на дальневосточной почве собственную многовековую предысторию, восходящую к явлению хунхузничества. Сложившееся на северо-востоке Китая ещё во второй половине XIX века, хунхузничество представляло собой, по существу, организованный бандитизм, а с началом активного хозяйственного освоения приграничных территорий и строительства железнодорожной инфраструктуры борьба с хунхузами превратилась в одно из самостоятельных направлений деятельности администрации.

Анализ криминогенной обстановки на Дальнем Востоке свидетельствует об устойчивом росте организованной преступности этнической направленности, причём роль сопредельного Китая в криминализации региона оценивается криминологами как определяющая [4]. Замкнутость этнических криминальных структур, опирающихся на родственные и земляческие связи, делает их труднодоступными для оперативного проникновения и обеспечивает высокую латентность их деятельности. По данным дальневосточной криминологической школы, в начале 2000-х годов на китайские организованные группы приходилось свыше сорока процентов всех оперативных учётов, заведённых органами внутренних дел региона на этнические преступные формирования, что характеризует масштаб явления.

Опыт исторической реконструкции формирования китайской организованной преступности на материалах конкретных дальневосточных территорий показывает, что организованная преступность представляет собой устоявшийся социальный институт, выполняющий определённые экономические функции, а не случайное скопление правонарушителей [17]. Китайские криминальные структуры на российском Дальнем Востоке специализируются преимущественно на контрабанде, незаконной миграции, незаконном игорном бизнесе и обороте биоресурсов, действуя при этом не изолированно, а в тесном взаимодействии с российскими группировками на своеобразной «деловой» основе.

История становления организованной преступности неотделима от истории государственного противодействия ей, причём эволюция правовых средств отражает постепенное осознание законодателем подлинной природы изучаемого явления. Если в 1920-е годы основным инструментом выступала норма о бандитизме, воспринимавшаяся сквозь призму государственной безопасности, то к концу XX века стала очевидной недостаточность преследования отдельных насильственных проявлений без воздействия на организационное ядро криминальных сообществ. Закономерным итогом этого осознания стало формирование в действующем УК РФ системы из трёх взаимосвязанных составов — бандитизма, организации преступного сообщества и занятия высшего положения в преступной иерархии [7].

Принципиальным шагом стала криминализация самого факта пребывания лица в особом криминальном статусе. Существенную роль в упорядочении правоприменения сыграло разъяснение высшей судебной инстанции, раскрывшее понятие структурированности преступного сообщества как наличия в его составе обособленных подразделений, отличающихся стабильностью состава и согласованностью действий [18]. Это разъяснение позволило отграничить преступное сообщество от смежных форм соучастия и обеспечить единообразие квалификации, что особенно значимо для дальневосточной судебной практики, имеющей дело со сложными многоуровневыми криминальными структурами. Наряду с национальным законодательством существенное значение приобрёл международно-правовой инструментарий, прежде всего Конвенция Организации Объединённых Наций против транснациональной организованной преступности, определившая понятие структурно оформленной группы и заложившая основу межгосударственного сотрудничества [19].

Проведённая историко-правовая реконструкция позволяет утверждать, что организованная преступность Дальнего Востока не была ни случайным порождением постсоветского кризиса, ни механическим переносом криминальных моделей из центральных регионов страны. Она сложилась как закономерный итог длительного, многоэтапного процесса, в котором каждый предшествующий период подготавливал почву для последующего, передавая ему накопленные организационные формы, идеологические коды и кадровые ресурсы.

Обобщая, следует констатировать, что становление организованной преступности Дальнего Востока представляет собой наложение нескольких разнородных традиций — раннесоветского бандитизма, надрегионального воровского сообщества, территориальной группировочной модели и трансграничного этнического криминалитета — на устойчивую приграничную ресурсную специфику макрорегиона. Из этого вытекает главный практический вывод: поскольку дальневосточный криминалитет складывался исторически и многослойно, противодействие ему не может быть сведено к одномоментным репрессивным мерам и предполагает системную, исторически информированную уголовно-правовую политику, сочетающую совершенствование правовых конструкций с устранением порождающих преступность социально-экономических условий.

Список литературы:

1. 1.О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации: указ Президента Российской Федерации от 02.07.2021 № 400 // СПС «КонсультантПлюс» — URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_389271/  (дата обращения: 02.06.2026).
2. Милежик А.В. Борьба с бандитизмом на Дальнем Востоке России в 1920-е гг.: историографический обзор // Общество: философия, история, культура. – 2018. – № 11. – С. 110–115.
3. Крушанова Л.А. Трансформация преступности в России в 1990–2000-х годах: на примере Дальнего Востока // Журнал российского права. – 2021. – Т. 25, № 6. – С. 131–147.
4. Васильев Э.А. Этническая организованная преступность Дальнего Востока  // Научный портал МВД России. – 2012. – № 3. – С. 30–34.
5. 5.Транснациональная организованная преступность: дефиниции и реальность: монография / под общ. ред. В.А. Номоконова. – Владивосток, 2001. – 483 с.
6. Божченко А.П. «Воры в законе» глазами следователя и эксперта: монография. – Иркутск, 2025. – 143 с.
7. Уголовный кодекс Российской Федерации 13 июня 1996 года N 63-ФЗ // СПС «КонсультантПлюс» — URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_10699/ (дата обращения: 02.06.2026)
8. Криминология: учебник для вузов / под общ. ред. А.И. Долговой. – М., 2007. – 912 с.
9. Гилинский Я.И. Криминология: теория, история, эмпирическая база, социальный контроль.– СПб., 2018. – 517 с.
10. Кебиров А.К. Развитие организованной преступности на современном этапе // Закон и право. – 2024. – № 5. – С. 239 – 242.
11. Манукян А.Р. Некоторые аспекты противодействия организованной преступности в РФ // Международный научный вестник. – 2024. – № 7. – С. 37–40.
12. Родионова А.А. Проблемы раскрытия и предупреждения организованной преступности // International Journal of Humanities and Natural Sciences. – 2024. – Vol. 5-3 (92). – С. 62–64.
13. Чередниченко Е.Е. Организованная преступность сегодня // Пробелы в российском законодательстве. – 2024. – Т. 17, № 7. – С. 147–151.
14. Шабельникова Н.А. Деятельность правоохранительных органов по борьбе с преступностью на Дальнем Востоке России в 1920-е годы: монография.– М., 2020. – 256 с.
15. Крушанова Л.А. Борьба правоохранительных органов с бандитизмом на Дальнем Востоке в послевоенные годы  // Россия и АТР. – 2009. – № 2. – С. 64–73.
16. Сухаренко А.Н. Организованная преступность Дальнего Востока: состояние и меры борьбы  // Вестник Дальневосточного юридического института МВД России. – 2017. – № 1 (38). – С. 54–60.
17. Семенов А.Б. История формирования китайской организованной преступности на Дальнем Востоке России на рубеже XX–XXI вв.: на материалах Хабаровского края: опыт исторической реконструкции // Общество: философия, история, культура. – 2017. – № 12. – С. 73–77.
18. О судебной практике рассмотрения уголовных дел об организации преступного сообщества или участии в нем: постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 10.06.2010 № 12 // СПС «КонсультантПлюс» — URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_101362/   (дата обращения: 02.06.2026)
19. Конвенция Организации Объединенных Наций против транснациональной организованной преступности: принята в г. Нью-Йорке 15.11.2000 резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН № 55/25 // СПС «КонсультантПлюс» — URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_121543/   (дата обращения: 02.06.2026)