ПРОБЛЕМЫ ВНЕДРЕНИЯ ИСКУССТВЕННОГО ИНТЕЛЛЕКТА В СУДЕБНУЮ СИСТЕМУ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ И НАПРАВЛЕНИЯ СОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ ПРАВОВОГО РЕГУЛИРОВАНИЯ И ПРАКТИКИ ЕГО ПРИМЕНЕНИЯ

АННОТАЦИЯ

В статье исследуются проблемы внедрения искусственного интеллекта в судебную систему Российской Федерации. Ведомственное регулирование, закрепленное в Концепции, утвержденной приказом Верховного Суда Российской Федерации от 3 сентября 2026 г. № 59-П, опережает процессуальное законодательство. Автор анализирует конституционные основы правосудия, нормы УПК РФ, ГПК РФ, АПК РФ и Федерального закона «О персональных данных» и выявляет, что результат работы алгоритма не имеет процессуального статуса. Позиции ученых сгруппированы в прагматический, охранительный и регулятивный подходы, их аргументация оценена критически. Предлагается закрепить в процессуальных кодексах вспомогательный характер технологии, право участника процесса знать о ее применении и оспаривать ее выводы, а также гарантии тайны совещания судей.

Ключевые слова: искусственный интеллект, судебная система, правосудие, независимость судей, процессуальные гарантии, правовое регулирование.

Применение искусственного интеллекта в судебной деятельности регулируется в рамках конституционной модели правосудия, которая заранее задает пределы допустимой автоматизации. Часть 1 статьи 118 Конституции Российской Федерации закрепляет, что правосудие осуществляется только судом.

Часть 1 статьи 120 Конституции провозглашает независимость судей и их подчинение только Конституции Российской Федерации и федеральному закону. Часть 3 статьи 123 Конституции возводит в ранг конституционного принципа состязательность и равноправие сторон.

Вместе с частью 1 статьи 46 Конституции Российской Федерации, гарантирующей каждому судебную защиту прав и свобод, эти положения образуют нормативное ядро. Из него следует, что алгоритм нельзя наделить функцией отправления правосудия ни в какой форме.

Эту конструкцию развивают статья 5 Федерального конституционного закона от 31 декабря 1996 г. № 1-ФКЗ «О судебной системе Российской Федерации» и статья 10 Закона Российской Федерации от 26 июня 1992 г. № 3132-1 «О статусе судей в Российской Федерации», запрещающие вмешательство в деятельность судьи по осуществлению правосудия.

Стратегический уровень регулирования образуют Национальная стратегия развития искусственного интеллекта на период до 2030 года, утвержденная Указом Президента Российской Федерации от 10 октября 2019 г. № 490, и Федеральный закон от 26 июля 2026 г. № 243-ФЗ «О поддержке развития технологий искусственного интеллекта в Российской Федерации».

Оба акта носят преимущественно стимулирующий характер и не определяют процессуальных последствий использования технологии. Ближе всего к предмету исследования оказывается норма вне процессуального законодательства.

Часть 1 статьи 16 Федерального закона от 27 июля 2006 г. № 152-ФЗ «О персональных данных» запрещает принимать на основании исключительно автоматизированной обработки персональных данных решения, порождающие юридические последствия для субъекта или иным образом затрагивающие его права и законные интересы. Судебный акт относится именно к таким решениям, поэтому указанная норма уже сейчас ставит содержательный предел использованию алгоритмов в правосудии.

Процессуальное законодательство не содержит специальных правил о применении искусственного интеллекта. Статья 17 УПК РФ, статья 67 ГПК РФ и статья 71 АПК РФ связывают оценку доказательств с внутренним убеждением судьи. Статья 298 УПК РФ и статья 194 ГПК РФ охраняют тайну совещания судей, а статья 297 УПК РФ требует, чтобы приговор был законным, обоснованным и справедливым.

Ни одна из этих норм не учитывает, что материалы дела и проект итогового акта может обрабатывать программное средство. В. Н. Гапонова и Д. А. Ефиркина фиксируют это состояние регулирования и указывают, что «российское законодательство в настоящее время не содержит прямого запрета на применение нейросетей при подготовке судебных актов, заключений или процессуальных документов» [3, с. 513].

Авторы приводят позицию, что «использование ИИ само по себе не нарушает требований УПК РФ» [3, с. 513]. Такой вывод формально безупречен. Однако он сводит проблему к проверке мотивированности акта и не отвечает на вопрос, сохраняется ли тайна совещательной комнаты, если материалы передаются внешнему сервису.

Пробел частично восполняет Концепция внедрения технологий искусственного интеллекта в судопроизводство Российской Федерации, утвержденная приказом Верховного Суда Российской Федерации от 3 сентября 2026 г. № 59-П. Пункт 4 Концепции связывает цель внедрения с «безусловным сохранением ключевой роли судьи в принятии решений».

Подпункт 2 пункта 5 Концепции устанавливает, что искусственный интеллект «является инструментом помощи судье, а не его заменой», а подпункт 4 того же пункта требует фиксировать каждое взаимодействие с системой. Пункты 8.4.4 и 8.5 предусматривают интеллектуальную помощь в назначении наказания и генерацию проектов судебных актов [6].

Главное ограничение Концепции вытекает из ее юридической природы внутриведомственного акта. Она обязывает судебную систему, но не порождает субъективных прав участников процесса. Поэтому меры из приложения № 3, сформулированные как «право стороны знать о применении ИИ, право оспаривать выводы ИИ, обязательная финальная роль судьи», не имеют процессуальной санкции и не могут служить основанием жалобы [6].

Нормативную неопределенность усиливает неустойчивость понятийного аппарата. Подпункт «а» пункта 5 Национальной стратегии определяет искусственный интеллект как комплекс технологических решений, позволяющий имитировать когнитивные функции человека и получать при выполнении конкретных задач результаты, сопоставимые с результатами интеллектуальной деятельности человека.

Эта дефиниция создана для целей технологической политики и не определяет процессуальный статус полученного результата. В доктрине параллельно употребляются термины «электронное правосудие», «цифровое правосудие», «автоматизация судопроизводства» и «алгоритмическое правосудие», причем нередко как синонимы.

О. Н. Тисен, Н. Д. Эриашвили, Л. Ю. Грудцына и соавторы разграничивают электронное судопроизводство и применение искусственного интеллекта. Первое они понимают, как форму совершения процессуальных действий с использованием информационных технологий. Второе описывают как качественно иной уровень «цифровой трансформации правосудия», на котором технология влияет на содержание правоприменения [7, с. 112].

А. С. Кострюков толкует электронное правосудие расширительно и включает в него интеллектуальные системы, что позволяет ему оценивать их воздействие на независимость и неприкосновенность судей в единой системе координат [5, с. 71]. Позиция О. Н. Тисен и соавторов представляется более обоснованной.

Смешение категорий скрывает принципиальное различие между электронной подачей иска, которая меняет только форму процессуального действия, и алгоритмическим предложением квалификации или меры наказания, которое затрагивает существо судейского усмотрения. Для процессуального регулирования необходимо самостоятельное понятие результат работы системы искусственного интеллекта.

Под ним следует понимать справочную и аналитическую информацию, которую программное средство формирует по запросу суда. Такая информация не является доказательством, не входит в содержание судебного акта и не связывает судью при оценке доказательств и применении закона.

Позиции исследователей можно разделить на три подхода. Сторонники прагматического подхода исходят из того, что технология необходима для преодоления кризиса судебной нагрузки. В. А. Гриньков полагает, что «автоматизация рутинных операций высвобождает время судьи для разрешения правовых вопросов, требующих профессионального усмотрения» [4, с. 267].

Перспективу он видит в поэтапном переходе от делопроизводства к аналитической поддержке [4, с. 269]. С. Н. Шантыз подкрепляет эту позицию данными сравнительного правоведения и указывает на государства, где «интеллектуальные системы встроены в процесс от регистрации обращения до подготовки проекта решения» [8, с. 445]. В. Н. Гапонова и Д. А. Ефиркина занимают внутри этого направления умеренную позицию.

Необходимость модернизации они обосновывают тем, что судебная система использует «устаревшие информационные системы, сдерживающие темпы работы и имеющие минимальную интеграцию с системами безопасности» [3, с. 512]. При этом авторы отводят искусственному интеллекту роль «средства аналитики, а не полноценного помощника в принятии промежуточных и итоговых процессуальных решений» [3, с. 513]. Довод о нагрузке убедителен как характеристика потребности, но сам по себе не делает средство правомерным.

Для уголовного процесса, основанного на презумпции невиновности по статье 49 Конституции Российской Федерации и статье 14 УПК РФ, такой показатель означает недопустимую вероятность ошибочного обвинения примерно в каждом тридцать третьем деле.

Ближе всего к конституционной модели правосудия разграничение аналитической функции и принятия решения, предложенное В. Н. Гапоновой и Д. А. Ефиркиной. Концепция, однако, уже отступила от этой границы. Приложение № 2 устанавливает к 2030 году долю генерируемых с помощью искусственного интеллекта проектов процессуальных документов на уровне от 30 до 50 процентов, а долю проектов, утверждаемых судьями без существенных правок, не менее 80 процентов [6]. Прагматический подход эту проблему не рассматривает.

Сторонники охранительного подхода оценивают технологию с позиций независимости судьи и свободы оценки доказательств. А. С. Кострюков предупреждает, что алгоритм, предлагающий готовое решение, становится «скрытой формой внепроцессуального воздействия на судью», которая не охватывается действующими гарантиями неприкосновенности [5, с. 72].

М. А. Гаврилов, исследуя уголовное судопроизводство, подчеркивает, что «оценка доказательств по внутреннему убеждению не может быть делегирована программе», поскольку она предполагает личную ответственность судьи за вывод о виновности [2, с. 95]. Поэтому он допускает применение технологии лишь в организационных и технических процедурах [2, с. 97].

Диагноз охранительного подхода точен, хотя угроза заключается не в самой рекомендации, а в эффекте автоматизации. Перегруженный судья, работу которого оценивают по доле проектов, утвержденных без правок, склонен принимать предложение системы по умолчанию. Концепция признает этот риск и включает в матрицу рисков «снижение независимости и инициативности судьи».

В качестве меры защиты она предусматривает обязательную мотивировку отклонения рекомендации, выработанной системой [6]. Эта мера асимметрична. Судья обязан обосновать несогласие с машиной, но не обязан обосновывать согласие, и тем самым бремя аргументации переносится вопреки смыслу статьи 17 УПК РФ. С полным исключением аналитических функций, которое предлагает М. А. Гаврилов, согласиться нельзя.

Выявление противоречий в доказательствах полезно, если его результат открыт сторонам и может быть ими оспорен. Регулятивный подход выражен в работах А. В. Висантипова и О. Н. Тисен с соавторами. А. В. Висантипов отмечает, что при отсутствии специального регулирования допустимость применения технологии «определяется усмотрением конкретного суда», и предлагает урегулировать вопрос отдельным федеральным законом [1, с. 268].

О. Н. Тисен и соавторы обосновывают комплексную модель, объединяющую технические стандарты, аудит алгоритмов и подготовку кадров [7, с. 115]. Вывод о необходимости регулирования верен. Выбор отдельного закона как формы регулирования вызывает возражение.

По пункту «о» статьи 71 Конституции Российской Федерации процессуальное законодательство отнесено к ведению Российской Федерации, а гарантии участников судопроизводства традиционно устанавливаются процессуальными кодексами. Вынесение их в специальный закон создаст риск коллизий и не обеспечит единообразного применения.

На основании выявленных проблем предложим конкретные направления совершенствования.

Во-первых, УПК РФ, ГПК РФ, АПК РФ и КАС РФ необходимо дополнить нормой о праве суда использовать системы искусственного интеллекта только в закрытом контуре судебной системы и только для справочных и аналитических целей. Норма должна прямо указывать, что результат работы такой системы не является доказательством и не может служить единственным основанием судебного акта. Это перенесет в процессуальное законодательство правило части 1 статьи 16 Федерального закона «О персональных данных».

Во-вторых, для реализации части 3 статьи 123 Конституции Российской Федерации следует закрепить обязанность суда сообщать сторонам о применении технологии и отражать этот факт в протоколе судебного заседания. Корреспондирующее право стороны должно включать ознакомление с результатом работы системы и заявление возражений до удаления суда в совещательную комнату.

В-третьих, статьи 298 УПК РФ и 194 ГПК РФ требуют дополнения прямым запретом передавать материалы дела публичным сервисам. Его нарушение должно рассматриваться как нарушение тайны совещания судей со всеми процессуальными и дисциплинарными последствиями.

В-четвертых, обязательное декларирование участниками процесса использования искусственного интеллекта при подготовке документов, которое Концепция пока предусматривает лишь как меру управления риском, нуждается в законодательном закреплении. Одновременно институт судебного штрафа следует распространить на представление документов с недостоверными ссылками на нормативные правовые акты и судебную практику.

В-пятых, показатель доли проектов, утвержденных без существенных правок, нельзя использовать при оценке работы конкретного судьи, иначе он неизбежно превратится в форму давления. Помощь в назначении наказания по пункту 8.4.4 Концепции следует ограничить предоставлением статистики без формулирования конкретной меры, поскольку часть 3 статьи 60 УК РФ требует индивидуализации наказания с учетом личности виновного.

Таким образом, ключевая проблема внедрения искусственного интеллекта в судебную систему Российской Федерации состоит в разрыве между ведомственной Концепцией и процессуальным законодательством. Концепция уже допускает генерацию проектов судебных актов и помощь в назначении наказания, тогда как закон не определяет ни статус результата работы алгоритма, ни права сторон в отношении него.

Преодоление этого разрыва требует закрепить в процессуальных кодексах вспомогательный характер технологии, право участника процесса знать о ее применении и оспаривать ее выводы, а также гарантии тайны совещания судей при обработке материалов дела.

Список литературы:

1. Висантипов А.В. Правовое регулирование использования искусственного интеллекта в судебной деятельности: проблемы и перспективы // Российская наука, инновации, образование (РОСНИО-V-2026): сборник научных статей по материалам V Всероссийской (национальной) научной конференции. – Красноярск, 2026. – С. 266-271.
2. Гаврилов М.А. Искусственный интеллект в практике уголовного судопроизводства // Технологии XXI века в юриспруденции: материалы Восьмой международной научно-практической конференции. – Екатеринбург, 2026. – С. 93-100.
3. Гапонова В.Н., Ефиркина Д.А. К вопросу о применении искусственного интеллекта в уголовном судопроизводстве // Право и государство: теория и практика. – 2026. – № 3. – С. 512-514.
4. Гриньков В.А. Перспективы и проблемы применения искусственного интеллекта в работе органов правосудия // Молодой ученый. – 2026. – № 22 (625). – С. 266-271.
5. Кострюков А.С. Влияние электронного правосудия на принцип независимости и неприкосновенность судей // Правовая система и современное законодательство: проблемы, тенденции и перспективы развития: сборник статей Международной научно-практической конференции. – Пенза, 2026. – С. 70-73.
6. Приказ Верховного Суда Российской Федерации от 3 сентября 2026 г. № 59-П «Об утверждении Концепции внедрения технологий искусственного интеллекта в судопроизводство Российской Федерации» [Электронный источник]. - URL: https://base.garant.ru/414912358/?ysclid=muqrgd7mbp281628714 (дата обращения: 02.10.2026)
7. Тисен О.Н., Эриашвили Н.Д., Грудцына Л.Ю. и др. Цифровая трансформация правосудия. Электронное судопроизводство и применение искусственного интеллекта. – Москва, 2026.
8. Шантыз С.Н. Некоторые аспекты применения технологий искусственного интеллекта в судебной системе Российской Федерации и опыт зарубежных государств // Молодой ученый. – 2026. – № 27 (630). – С. 443-450.