ЦЕНЗУРА И ПРОПАГАНДА В 1914-1915 ГОДАХ: ФОРМИРОВАНИЕ ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ

АННОТАЦИЯ

Первая мировая война стала первым конфликтом индустриальной эпохи, в котором информация превратилась в полноправное оружие. Цензура и пропаганда, действуя в тандеме, формировали образ войны в общественном сознании: одна отсекала нежелательное, другая предлагала желательное. В статье рассматривается опыт Российской империи в первые полтора года войны, когда закладывались механизмы информационного контроля, формировался образ врага и происходил переход от патриотического подъёма к нарастающему разочарованию, которое цензура уже не могла остановить.

Ключевые слова: цензура; пропаганда; Первая мировая война; общественное мнение; военная цензура; образ врага; лубок; Российская империя.

Когда в конце июля 1914 года Европа шагнула в войну, которой суждено было стать первой по-настоящему индустриальной бойней в истории человечества, ни одно правительство воюющих стран не было готово к ней ни военно-экономически, ни информационно. Армии мобилизовались по заранее отработанным планам, но механизмы работы с общественным мнением пришлось создавать на ходу, буквально в первые недели конфликта. И именно тогда выяснилось, что война XX века это не только сражение армий, но и битва за умы: за то, как люди представляют себе причины войны, её ход и её смысл.

Цензура и пропаганда в 1914–1915 годах действовали как два сообщающихся сосуда. Цензура отсекала нежелательное: правду о потерях, сомнения в стратегии, критику властей, сведения о положении на фронте. Пропаганда заполняла образовавшуюся пустоту героическими образами, призывами к единению, карикатурами на врага, обещаниями скорой победы. Вместе они формировали информационную реальность, в которой жил тыл. И именно от того, насколько эта реальность совпадала с тем, что люди видели собственными глазами, письмами с фронта, возвращавшимися ранеными, растущими ценами и очередями, зависела прочность общественного согласия.

Цензура в России не была изобретением военного времени. К 1914 году страна жила под надзором целой системы цензурных учреждений от Главного управления по делам печати при Министерстве внутренних дел до губернских цензурных комитетов и отдельных цензоров при типографиях. Но военная цензура, особый режим, который вводится на территории, объявленной на военном положении, имела свою отдельную историю. Впервые должность военного цензора появилась ещё в 1810 году, правда, только в Артиллерийском департаменте, и обязанности цензора были лишь одним из пунктов в его служебной инструкции. В 1836 году был учреждён Военно-цензурный комитет, который просуществовал немногим более двадцати лет и был упразднён в 1856 году, после Крымской войны. В дальнейшем чрезвычайные военно-цензурные учреждения создавались эпизодически, в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 годов и, что особенно важно, во время Русско-японской войны 1904–1905 годов .

Опыт Русско-японской кампании оказался поучительным, но не идущим впрок. Цензура была децентрализована: основные полномочия находились в руках штабов армий и военных округов, единых инструкций не существовало, цензоры действовали непоследовательно, а фронтовые корреспонденты жаловались на произвол и бессмысленные запреты. Военные чиновники, не имевшие ни журналистского образования, ни опыта работы с печатью, вычёркивали целые абзацы нередко просто потому, что не понимали их значения. Итоги войны, поражение, революция 1905 года, либерализация печати, сделали реформу военной цензуры вопросом времени. Уже в 1909 году Главное управление Генерального штаба начало разработку проекта «Положения о военной цензуре». Но из-за ведомственных противоречий между Военным министерством и Министерством внутренних дел, каждое отстаивало свои приоритеты и не хотело уступать контроль, работа растянулась на пять лет. Проект был завершён в спешке, когда война уже стала фактом .

20 июля 1914 года, на следующий день после объявления Германией войны России, император Николай II утвердил «Временное положение о военной цензуре» в чрезвычайно-указном порядке, минуя Государственную думу и Государственный совет. Первая статья документа формулировала назначение военной цензуры так: «Военная цензура есть мера исключительная и имеет назначением не допускать по объявлении мобилизации армии, а также во время войны оглашения и распространения путём печати, почтово-телеграфных сношений и произносимых в публичных собраниях речей и докладов сведений, могущих повредить военным интересам государства» . Слово «исключительная» в этой формулировке ключевое для понимания того, как власть видела роль цензуры: как временную меру, которая будет отменена после войны. Но «временное» положение действовало до самого конца империи, до февраля 1917 года, и его нормы применялись всё шире по мере того, как война затягивалась.

Положение состояло из девяти глав и регламентировало, по сути, все аспекты информационной жизни страны в условиях войны. Подлежали рассмотрению военной цензуры всякого рода произведения тиснения, эстампы, рисунки, фотографические снимки и тому подобное, предназначенные к выпуску в свет; почтовые отправления и телеграммы, как внутренние, так и международные; тексты и конспекты речей и докладов, предположенных к произнесению в публичных собраниях. Таким образом, цензура охватывала не только газеты и журналы, но и лекции, публичные собрания, частную переписку, то есть все основные каналы, через которые информация шла к человеку .

Положение различало два режима военной цензуры в зависимости от статуса территории. Полная военная цензура вводилась лишь на театре военных действий, в прифронтовых губерниях, объявленных на военном положении. Она включала предварительный просмотр всех без исключения печатных изданий, то есть ни одна газета, ни одна брошюра не могла выйти без визы цензора; предварительный просмотр текстов публичных выступлений; просмотр и выемку как внутренней, так и международной почтово-телеграфной корреспонденции. Частичная военная цензура действовала во всех прочих местностях империи, то есть на территории, не объявленной на военном положении. Она ограничивалась просмотром международной почты и телеграмм и, в отдельных случаях, по распоряжению начальников военных округов, просмотром внутренней корреспонденции. Граница между полной и частичной цензурой проходила не только по географическому признаку, но и по степени вмешательства в информационный поток. В тылу газеты выходили сравнительно свободно, но и там цензор мог в любой момент запретить публикацию материала, сославшись на военные интересы.

Самой спорной и, пожалуй, судьбоносной нормой «Временного положения» стала статья 31, согласно которой военным цензорам всех уровней предоставлялось право «не допускать к опубликованию путём печати всякого рода сведений, хотя бы и не предусмотренных правилами, но которые могут, по мнению цензора, оказаться вредными для военных интересов государства» . Иными словами, цензор мог запретить или частично вымарать любой материал, если ему что-то показалось подозрительным, даже если формально эти сведения не подпадали ни под одну из статей положения. Фраза «по мнению цензора» фактически передавала усмотрение на уровень конкретного исполнителя. В сочетании с тем, что цензорами чаще всего были офицеры, не имевшие ни журналистского образования, ни опыта работы с текстом, это приводило к произволу, бессмысленным запретам и, как следствие, к росту раздражения в среде журналистов и читателей. Формально предварительная цензура вводилась только для материалов, имевших отношение к войне. В первые недели конфликта общество с пониманием отнеслось к этим ограничениям: казалось естественным, что сведения о перемещениях войск, о потерях, о расположении складов не должны попадать в газеты. Однако в условиях масштабной войны провести границу между военной и политической информацией оказалось практически невозможно. Что считать сведениями, могущими повредить военным интересам? Только ли координаты дивизий или также и сообщение о том, что армия отступает? Только ли данные о численности потерь или также и критику генералов, допустивших эти потери? Власть не торопилась провести такую границу, и на практике статья 31 превратилась в инструмент политического контроля: под предлогом военной тайны запрещалась любая критика.

«Временное положение» предусматривало и ряд изъятий. Военной цензуре не подлежали правительственные издания, то есть официальные газеты и бюллетени; издания академий и университетов; все издания на древних классических языках, латыни и древнегреческом, и переводы с таковых. Не подвергались контролю почтовые отправления особ императорской фамилии, главнокомандующих, правительственных учреждений и дипломатических представителей иностранных государств. Эти исключения отражали сословно-институциональную логику Российской империи, где власть различала надёжные и неблагонадёжные источники информации не столько по содержанию, сколько по статусу издателя. Академия наук не могла напечатать измену, считалось само собой разумеющимся. Либеральная газета всегда могла. Поэтому одна и та же информация, скажем, сообщение о неудаче на фронте, могла появиться в университетском сборнике и пройти незамеченной, но быть безжалостно вымаранной в газете «Речь».

При Главном управлении Генерального штаба была создана Главная военно-цензурная комиссия, координирующий и направляющий орган всей системы военной цензуры. В её состав входили представители не только военного и морского министерств, но и МВД, Министерства иностранных дел и Министерства юстиции. Однако большинство мест в комиссии принадлежало представителям МВД, от Главного управления по делам печати, Главного управления почт и телеграфов и Департамента полиции. Это означало, что формально военная цензура по своей сути находилась в руках военных, фактически же контролировалась гражданским ведомством, для которого вопросы внутренней политики были не менее важны, чем вопросы военной безопасности.

Местные военно-цензурные комиссии учреждались при штабах военных округов. Типовая комиссия состояла из председателя, офицера, назначаемого командующим округом; одного члена от военного ведомства; одного члена от морского ведомства, если округ имел выход к морю; трёх членов от ведомства внутренних дел; секретаря. Обязанности военных цензоров на местах возлагались на существующих должностных лиц, тех, кто уже наблюдал за печатью, почтой и общественным порядком. Это были инспекторы и чиновники по делам печати, начальники почтово-телеграфных контор, уездные исправники, полицмейстеры, жандармы. Они сохраняли основное место работы и ведомственное подчинение, а цензорские обязанности исполняли как дополнительную нагрузку, часто без доплаты и без специальной подготовки.

Главной организационной проблемой стало то, что Главная военно-цензурная комиссия не имела реального влияния на зону полной военной цензуры, то есть на театр военных действий. Там цензуру осуществляли штабы командующих армиями и фронтами, подчинявшиеся напрямую Ставке Верховного главнокомандующего. В результате единая система распалась на две практически не связанные между собой части: тыловую, под контролем МВД, действовавшую в условиях частичной цензуры; фронтовую, под контролем военных, действовавшую в условиях полной цензуры и с собственными, нередко весьма произвольными правилами. Конфликты между этими двумя частями системы возникали постоянно. Тыловые цензоры пропускали материалы, которые фронтовые запрещали, и наоборот. Провинциальные газеты, получавшие информацию из нескольких источников, оказывались в особенно уязвимом положении: некоторые сообщения проходили путь четырёхкратной проверки, местный цензор, губернский, округной, и, наконец, Петроградская комиссия, и всё равно подвергались взысканиям, потому что каждая следующая инстанция толковала правила по-своему .

Особую роль играла цензура корреспонденции, как гражданской, так и военной. Уже в августе 1914 года в тыл ежедневно отправлялись десятки тысяч писем, и быстрый просмотр их имевшимися силами цензуры был физически невозможен. Не хватало ни людей, ни времени. Чтобы предотвратить передачу данных о перемещениях войск и других секретных сведений, было принято решение задерживать отправку писем на две недели, а на практике этот срок был значительно больше. Всё это приводило к скоплению огромных залежей корреспонденции на почтовых складах, длительным задержкам и массовой утере писем. Для семей солдат это означало тягостное ожидание: письма с фронта шли неделями и месяцами, а иногда и вовсе не доходили. А поскольку официальная информация о положении на фронте была скудной и отрывочной, именно письма, когда они приходили, становились единственным источником правды о войне. И именно поэтому их контроль был столь важен для цензуры: одно письмо, прошедшее без проверки, могло разнести по деревне весть об отступлении, которое официальные сводки подавали как планомерное перемещение.

Важным направлением в работе военной цензуры стала борьба со шпионажем. Разделения «Временного положения», касавшиеся почтовой и телеграфной корреспонденции, прямо предписывали отделениям военной цензуры всячески способствовать органам контрразведки в обнаружении шпионов в армии и среди мирного населения. На практике это означало, что цензоры не только просматривали корреспонденцию в поисках военной информации, но и выявляли подозрительные контакты, например, регулярную переписку с адресами в неприятельских странах или в нейтральных государствах, используемых для пересылки шифрованных сообщений. В Курской губернии, например, было принято предложение полковника А.И. Мрочкевича, по которому начальники почтово-телеграфных контор доверительно получали списки лиц, чью корреспонденцию рекомендовалось присылать в жандармское управление без вскрытия на почте; после просмотра корреспонденция возвращалась со штампом «вскрыто военной цензурой». Сама по себе борьба со шпионажем была, разумеется, необходимой, но в условиях общего подозрительного настроя под подозрение попадали и совершенно безобидные люди, прежде всего этнические немцы, жившие в России, а также иностранные подданные нейтральных государств.

Самое важное отличие российской пропаганды от пропаганды других воюющих стран состояло в том, что в России не было единого координирующего органа. В Великобритании уже в сентябре 1914 года было создано Бюро военной пропаганды при Веллингтон-Хаус, подчинённое Министерству иностранных дел и занимавшееся распространением пропагандистских материалов в нейтральных странах. В Германии существовал Служебный отдел военной пропаганды при Верховном командовании. В США после вступления в войну в 1917 году был создан Комитет общественной информации под руководством Джорджа Крила. Ничего подобного в России не существовало. Пропагандистская работа велась разрозненно: Военное министерство издавало инструкции для печати, Министерство внутренних дел контролировало содержание газет, Священный синод рассылал циркуляры священникам с указаниями, как говорить о войне в проповедях, частные издатели выпускали лубки и брошюры по собственной инициативе, иногда согласовывая содержание с цензурой, иногда нет. Общественные организации, Земский союз, Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам, Союз городов, также занимались информационной работой, но каждый по своему плану. Это означало, что пропагандистский образ войны складывался стихийно, из множества разрозненных усилий. Он был пёстрым, противоречивым, иногда эффективным, иногда смехотворным, но никогда не был единым .

К 1914 году печать в России стала мощным фактором формирования общественных настроений. Крупнейшие периодические издания, «Русское слово» тиражом около полумиллиона экземпляров, «Новое время», «Русские ведомости», «Речь», «Биржевые ведомости», имели высокие тиражи и широкую корреспондентскую сеть как внутри страны, так и за рубежом. С началом войны интерес читающей публики к международным делам породил беспрецедентный спрос на газеты: тиражи выросли в полтора-два раза, а в первые недели войны и в три раза. Газеты одновременно влияли на общественные настроения и служили их ретрансляторами. В первые недели войны, когда патриотический подъём был максимален, многие редакции уверяли власти, что были для себя лучшими цензорами, добровольно отказываясь публиковать материалы, которые могли бы повредить военным усилиям. Самоцензура печати и авторов художественных произведений засвидетельствована во многих документах того времени. При этом не всегда это было вынужденной мерой, вызванной страхом перед репрессиями: многие журналисты искренне верили в необходимость единства перед лицом врага и считали своим долгом поддерживать боевой дух. Но по мере того, как война затягивалась, а вести с фронта становились всё более тревожными, добровольная самоцензура уступала место раздражению. Журналисты видели разрыв между тем, что они знали от корреспондентов и от раненых, и тем, что позволялось напечатать. Цензоры, в свою очередь, подозревали журналистов в намеренном нарушении правил и укрывательстве информации. Война цензоров и журналистов шла с переменным успехом, и с каждым месяцем напряжённость только нарастала.

Для крестьянской и рабочей аудитории, составлявшей подавляющее большинство населения России, главным каналом пропаганды были не газеты, их читали грамотные горожане, а лубочные картинки: дешёвые, массово печатавшиеся цветные листы с рисунком и коротким текстом, продававшиеся на ярмарках и рынках. Лубок был старинным, привычным, понятным жанром, и именно он формировал основу официально-пропагандистского образа врага для широких народных масс. Однако содержание лубочной пропаганды страдало серьёзными недостатками. Немцы чаще всего изображались в юмористическом, гротескном ключе, в карикатурном виде, с пивными кружками, нелепыми униформами, смешными фамилиями. Враг был не страшен, он был смешон. Лубочные картинки показывали казака, одного за другим лупящего упившихся немецких солдат; русского богатыря, опрокидывающего вражескую батарею одним ударом; императора Николая II, спокойно стоящего над поверженным кайзером Вильгельмом. Подобные насмешливые, снисходительные, даже презрительные характеристики врага, как правило, связаны с подсознательным стремлением развеять собственный страх перед противником. Но лубочные картинки не способствовали формированию ожесточения и ненависти к немцам как к врагам в массовом сознании. Столкновение с реальным противником, дисциплинированным, хорошо вооружённым, упорно сражающимся, оборачивалось полной неожиданностью. Солдаты, воспитанные на лубочной пропаганде, ожидавшие, что немец побежит при первом выстреле, обнаруживали, что он держится крепко. И в результате пропаганде просто переставали верить .

Для сравнения: английская пропаганда была несравненно более жёсткой и не гнушалась никакими средствами. Отличительной особенностью антинемецкой кампании в Великобритании стала так называемая «пропаганда ужасов»: немецкие «гунны», отрубающие руки детям, расстреливающие медсестёр, насилующие женщины, превращающие Бельгию в пустыню. Изображая немцев как варваров, англичане убивали двух зайцев: подготавливали своих солдат ко всем ужасам войны и одновременно создавали моральный императив, с помощью которого можно было заставить замолчать антивоенную оппозицию. Кому придёт в голову протестовать против войны, когда враг насилует монахинь? С немецким вторжением в Бельгию в августе 1914 года Великобритания получила доступ к огромному массиву данных, свидетельствующих о жестокостях германской армии: разрушение Лувена, расстрелы заложников, угон населения. В декабре 1914 года был создан комитет под председательством виконта Джеймса Брайса, уважаемого историка и дипломата, которому было поручено расследовать предполагаемые военные преступления Германии в Бельгии. Доклад был опубликован 12 мая 1915 года и содержал обвинительное заключение: немцы систематически совершали убийства, грабежи, поджоги и насилие над гражданским населением. К концу 1915 года доклад был переведён на все основные европейские языки и оказал глубокое влияние на общественное мнение в союзных и нейтральных странах, особенно в США, где он стал одним из главных аргументов сторонников вступления в войну. Многие исследователи впоследствии подвергали сомнению как достоверность собранных свидетельств, так и соблюдение юридических процедур во время расследования. Анонимные непроверяемые показания соседствовали в докладе с доказанными случаями военных преступлений. Тем не менее официально одобренный доклад претендовал на роль общепризнанной истины и стал мощным инструментом пропаганды .

Религиозный мотив был несравненно более характерен для российской пропаганды, чем для пропаганды других стран. Россия воюет за правду, за угнетённых братьев-славян, за православную веру против «тевтонского» «германизма», такова была основная риторика первых месяцев войны. Брошюры и листовки тех лет красноречиво говорят сами за себя: «Священный порыв России на великий подвиг в защиту угнетённых братьев славян» (1914), «Почему Россия не может не победить Германию» (1914), «Россия борется за правду» (1915), «Война за правду» (1915). Церковь играла в этой пропаганде ключевую роль. Священный синод рассылал епархиальным архиереям циркуляры, предписывавшие произносить в церквях проповеди в поддержку войны, совершать молебны о победе русского оружия, устраивать сбор пожертвований на нужды армии и раненых. Священники на фронте служили молебны перед сражениями, исповедовали и причащали идущих в бой, отпевали убитых. Религиозная рамка придавала войне сакральный смысл: это была не просто вооружённая борьба государств, а битва добра со злом, света с тьмой, православия с протестантским «германизмом». Религиозно-философский ренессанс в России начала XX века обеспечил идеологическую подкладку для этой риторики. Славянофильские идеи, переосмысленные в новых условиях, получили второе дыхание. Философы и публицисты формулировали концепции «славянского мирового дела», «вселенского служения России», в которых страна выступала как призванное не дать победить «дьявольскому искушению духовного самоубийствия», которое несёт обезбоженный германизм. Эти тексты были непонятны крестьянину и рабочему, но они были адресованы не им, а образованному обществу, и именно из этой среды черпали свои аргументы либеральные газеты, поддерживавшие войну.

Одним из самых заметных и парадоксальных последствий цензуры стали «белые пятна» на газетных полосах, пустые места, остававшиеся после того, как цензор вымарывал целые абзацы или статьи. Читатель открывал газету и видел: колонка текста, колонка текста, а потом белый прямоугольник, где должна быть середина статьи, и далее продолжение, которое начинается с середины фразы и часто не имеет смысла без вымаранной части. Эти белые пятна были красноречивее любого текста. Они говорили читателю: вот здесь было что-то такое, что власти не хотят, чтобы вы знали. И читатель, естественно, начинал гадать, что именно. Чем больше цензура пыталась заткнуть информационные бреши, тем активнее общество заполняло их собственными версиями, часто более мрачными и тревожными, чем реальность. Это классический эффект любой непрозрачной цензуры: вместо успокоения она порождает тревогу и недоверие. Противоречивые решения цензоров усиливали этот эффект. Один и тот же материал мог быть пропущен в одной газете и запрещён в другой. Один цензор разрешал упоминание названий населённых пунктов, другой запрещал. Один пропускал сообщение о потерях, если оно было сформулировано как «героическая гибель», другой вымарывал любое упоминание убитых, даже в некрологах .

Особую категорию конфликтов составляли отношения между военными корреспондентами и фронтовой цензурой. Корреспонденты крупнейших газет отправлялись на фронт с аккредитацией Ставки, но и там оказывались под двойным контролем: с одной стороны цензор при штабе армии, с другой офицер-сопровождающий, который следил, чтобы корреспондент не ушёл дальше разрешённой зоны и не разговаривал с кем не положено. Корреспонденты шли на всевозможные хитрости, чтобы обойти цензуру. Использовали условные фразы, намёки, междустрочное чтение. Писали так, чтобы читатель «между строк» понял то, чего цензор не понял. Отправляли материалы через нейтральные страны, минуя русскую почту. Печатали в провинциальных газетах то, что не пропускали в столичных. Некоторые корреспонденты были отстранены от работы на фронте за «неблагонадёжность», и тогда газеты протестовали, но, как правило, безрезультатно. Показателен случай с корреспондентом «Русского слова» Василием Немировичем-Данченко, одним из самых известных военных журналистов России, работавшим на фронтах ещё с Русско-турецкой войны. Немирович-Данченко неоднократно вступал в конфликты с фронтовой цензурой, считая, что цензоры бессмысленно задерживают его материалы, не содержащие никаких секретных сведений. В какой-то момент он был фактически выдворен из действующей армии, и это был человек, который всей своей работой поддерживал военные усилия России, но не мог мириться с тем, что правда о войне заменяется казённой полуправдой.

За нарушение цензурных правил к газетам применялись различные взыскания, от штрафа и предупреждения до закрытия. В 1914–1915 годах несколько газет были временно закрыты, а некоторые конфискованы отдельные тиражи. Чаще всего это происходило не за разглашение военной тайны, а за «неблагонадёжное направление», то есть за общую редакционную линию, которая не нравилась властям. «Новое время», «Речь», «Биржевые ведомости», все они в разное время подвергались взысканиям. Конфискация тиража была особенно болезненной мерой: газета уже напечатана, бумага и типографские расходы потрачены, а продать нельзя. Для крупных изданий это было неприятно, но не смертельно; для небольших могло означать финансовый крах.

Начало войны вызвало в России мощный патриотический подъём, сопоставимый по интенсивности с тем, что переживало французское общество после объявления мобилизации. В Петербурге и Москве проходили многотысячные демонстрации в поддержку войны. Толпы стояли перед посольствами союзных стран, Франции и Великобритании, пели гимны, несли флаги. Государственная дума, собравшаяся на сессию 26 июля, почти единогласно, за исключением голосов социал-демократов, поддержала войну и проголосовала за военные кредиты. Этот момент был назван современниками «священным единением» по аналогии с французским выражением, обозначавшим временное прекращение партийной борьбы перед лицом внешней угрозы. Левые партии раскололись. Большевики и часть меньшевиков заняли пораженческую или нейтральную позицию, считая войну империалистической и чуждой интересам рабочего класса. Но многие умеренные социалисты и либералы, особенно кадеты и октябристы, поддержали войну, видя в ней оборонительную борьбу России против германского милитаризма. «Речь», газета кадетской партии, в первые недели войны публиковала статьи, обосновывающие правоту России и необходимость борьбы до победы. Временное единение было искренним, но недолгим.

Уже к осени 1914 года патриотический подъём начал ослабевать. Причины были многообразны. Военные неудачи: поражение в Восточной Пруссии, гибель 2-й армии Самсонова в августе 1914 года, тяжёлые потери. Бытовой кризис: рост цен, перебои с продовольствием, очереди, нарушение железнодорожного сообщения из-за воинских перевозок. Цензурный пресс: невозможность открыто обсуждать ход войны порождала ощущение, что власти скрывают правду, и это подрывало доверие к официальной информации. Газеты, не имевшие возможности публиковать реальные сведения о положении на фронте, заполняли свои колонки официальными сводками Ставки, которые были сухими, скупыми и, как правило, запаздывали на несколько дней. Одновременно из действующей армии шли письма, и эти письма рассказывали совершенно другую историю: о грязи в окопах, о нехватке патронов, о глупости командиров, о потерях. Расхождение между казённой версией и личными свидетельствами было очевидным, и именно это расхождение, а не сами по себе военные неудачи, стало главным фактором подрыва доверия.

1915 год стал переломным. Великое отступление русской армии весной и летом 1915 года, потеря Галиции, Польши, части Литвы и Белоруссии, нанесло сокрушительный удар по общественным настроениям. Миллионы беженцев хлынули в глубь страны. Города переполнились ранеными. Цены на продукты выросли в полтора-два раза. Железнодорожный транспорт не справлялся: воинские эшелоны мешали гражданским перевозкам, и продовольствие не доходило до городов. Цензура реагировала на это расширением запретов. Запрещалось публиковать сведения о потерях территорий, даже те, которые уже были известны всем из частных источников. Запрещалось сообщать о числе беженцев. Запрещалось критиковать военное снабжение, даже когда его недостатки были очевидны каждому, кто видел солдат в рваных сапогах и без винтовок. В августе 1915 года, после падения Варшавы, цензура пыталась не допустить публикации даже самого факта оставления города, хотя это уже было сообщено в немецких газетах и передано по радио. В этих условиях «священное единение» окончательно распалось. Либеральная оппозиция, кадеты, прогрессисты, часть октябристов, начала открыто, хотя и в рамках цензурных ограничений, критиковать правительство за неспособность обеспечить армию всем необходимым. В Государственной думе был создан «Прогрессивный блок» (август 1915 года), объединение либеральных и умеренно-консервативных партий, требовавших формирования «правительства общественного доверия». Война, которая начиналась как общенациональное дело, всё больше воспринималась как дело правительства и царя, а правительство и царь доверия не вызывали .

Поскольку официальная информация не отвечала на вопросы, которые волновали общество, её место заняли слухи. Слухи в 1915 году были особенно активны и касались самых разных аспектов: о предательстве в верхах, что немцы знают все русские военные планы, потому что у них есть агенты в Ставке; о Распутине и царице, что императрица немка и сочувствует Германии, что Распутин вмешивается в назначения министров и отзывает с фронта генералов; о снарядном голоде, что армия не может воевать, потому что заводы не получают заказов, а заказы уходят за границу через посредников, наживающихся на войне; о беженцах, что немецкие и еврейские беженцы получают помощь, а русские нет. Некоторые из этих слухов имели под собой реальные основания: снарядный голод был фактом, вмешательство Распутина в политику тоже. Другие были выдуманы или сильно преувеличены. Но все они имели одно общее свойство: они объясняли военные неудачи не объективными причинами, перевесом германской армии в артиллерии, ошибки командования, недостатки снабжения, а предательством и изменой. И в этом смысле слухи были симптомом глубокого кризиса доверия, того самого доверия, которое цензура должна была поддерживать, но которое она, парадоксальным образом, разрушала .

К концу 1915 года стало очевидным, что цензура не справляется со своей задачей, или, точнее, что задача, которую она перед собой ставила, невыполнима в принципе. Цензура должна была предотвратить разглашение военной тайны, и с этим она в общем справлялась, хотя отдельные прорывы случались. Она должна была поддерживать боевой дух населения, и с этим она не справлялась категорически. Она должна была изолировать общество от дезинформации и слухов, и здесь она добивалась противоположного результата: чем строже была цензура, тем активнее распространялись слухи. Причина была проста и фундаментальна: общество 1914–1915 годов уже не было обществом начала XIX века, которое можно было держать в информационном вакууме. Грамотность выросла: по переписи 1897 года около 40 % населения, к 1914 году значительно выше. Газеты читали миллионы. Железная дорога и телеграф связывали страну так тесно, как никогда раньше. Миллионы людей имели родственников на фронте и получали от них письма. Раненые возвращались в тыл и рассказывали о том, что видели. Беженцы шли через всю страну. В этих условиях попытка контролировать информацию силами нескольких сотен цензоров была обречена .

Пропаганда не смогла ни компенсировать цензурные провалы, ни заполнить информационный вакуум содержанием, в которое общество поверит. Лубочная пропаганда, насмешливая и гротескная, не подготовила солдат к встрече с реальным врагом и вызвала разочарование при первом же столкновении. Религиозно-патриотическая пропаганда, рассчитанная на образованный слой, не доходила до крестьянина, для которого война была не «крестовым походом за правду», а тяжёлой повинностью: реквизиция лошадей, мобилизация сыновей и мужей, рост налогов и цен. Пропаганда зверств, столь эффективная в Великобритании, в России не получила такого распространения, отчасти потому, что русские солдаты сами видели достаточно страшного на фронте и не нуждались в выдуманных историях. В 1914–1915 годах цензура в определённой мере уберегла военную информацию от попадания к противнику, это её безусловное достижение. Немецкое командование, судя по доступным источникам, не получало значимых разведывательных данных из русской прессы. В этом смысле военная цензура выполнила свою прямую функцию. Но цензура не уберегла общество от разочарования, от слухов, от утраты доверия к власти. И пропаганда не смогла удержать патриотический подъём первых недель войны на стабильном уровне .

К концу 1915 года информационная система Российской империи находилась в состоянии глубокого кризиса. Официальная информация не вызывала доверия. Неофициальная, слухи, письма, рассказы раненых, вызывала страх и раздражение. А между ними не было ничего: ни независимой прессы, ни надёжного канала информации, ни органа, который мог бы авторитетно сказать правду. Этот кризис доверия был не побочным эффектом цензуры, а её прямым результатом. Общество, лишённое правдивой информации, не становится спокойнее, оно становится тревожнее и подозрительнее. Тот самый кризис доверия, который цензура была призвана предотвратить, был ею же и порождён. Тот самый патриотический подъём, который пропаганда была призвана поддерживать, угасал не потому, что пропаганда была плохой, а потому, что реальность была сильнее любого текста. И когда в 1916 году кризис усугубился, а в 1917 году перерос в революцию, одним из его двигателей было именно то, что общество перестало верить власти, а перестало оно верить потому, что власть слишком долго и слишком упорно не давала ему повода для доверия. Опыт 1914–1915 годов показывает: цензура и пропаганда инструменты обоюдоострые. Они могут давать временный эффект, но в долгосрочной перспективе не могут заменить правду. А когда правда всё равно прорывается, через письма, через рассказы, через саму жизнь, попытка её удержать оборачивается не спокойствием, а обвалом.

Список литературы:

1. Временное положение о военной цензуре. 20 июля [Электронный ресурс]. // Музей истории российских реформ имени П.А. Столыпина. – 1914. – URL: https://xn--e1aaejmenocxq.xn--p1ai/node/13702.
2. Гужва Д.Г. Правовая основа деятельности российской военной периодической печати в 1914⁠–⁠1918 гг // Военно-исторический журнал. – 2009. – № 10. – С. 66⁠–⁠68.
3. Временное положение о военной цензуре. 20 июля [Электронный ресурс]. // Музей истории российских реформ имени П.А. Столыпина. – 1914. – URL: https://xn--e1aaejmenocxq.xn--p1ai/node/13702.
4. Белобородова А. Изменения в организации цензуры в Российской империи в (по материалам Курской губернии) [Электронный ресурс]. // Открытый текст. Электронное периодическое издание. – 1914. – URL: https://opentextnn.ru/censorship/russia-until-1917/library/beloborodova-a-izmenenija-v-organizacii-cenzury-v-rossijskoj-imperii-v-1914-g-po-materialam-kurskoj-gubernii/.
5. Белобородова А. Изменения в организации цензуры в Российской империи в (по материалам Курской губернии) [Электронный ресурс]. // Открытый текст. Электронное периодическое издание. – 1914. – URL: https://opentextnn.ru/censorship/russia-until-1917/library/beloborodova-a-izmenenija-v-organizacii-cenzury-v-rossijskoj-imperii-v-1914-g-po-materialam-kurskoj-gubernii/.
6. Политика и поэтика: русская литература в историко-культурном контексте Первой мировой войны / Ин-т мировой лит. им. А.М. Горького РАН; отв. ред. В.В. Полонский. – М.: ИМЛИ РАН, 2014. – 877 с.
7. Богомолов И.К. Цензура в России в годы Первой мировой войны (июль 1914 – март 1918 годов): дис. … д-ра ист. наук. – М., 2026.
8. Богомолов И.К. Цензура печати в России в годы Первой мировой войны: монография. М. – 2026. – 241 с.
9. Богомолов И.К. Военная цензура в России в 1914⁠–⁠1918 годы: структура, особенности работы, документальное наследие // Известия Юго-Западного государственного университета. Серия: История и право. – 2024. – Т. 14, № 5. – С. 174⁠–⁠184.
10. Белобородова А. Изменения в организации цензуры в Российской империи в (по материалам Курской губернии) [Электронный ресурс]. // Открытый текст. Электронное периодическое издание. – 1914. – URL: https://opentextnn.ru/censorship/russia-until-1917/library/beloborodova-a-izmenenija-v-organizacii-cenzury-v-rossijskoj-imperii-v-1914-g-po-materialam-kurskoj-gubernii/.
11. Газета «Новое время» о военной цензуре Первой мировой войны (1914⁠–⁠1916 гг.) // Вестник Брянского государственного университета. – 2024. – № 1.
12. Военно-цензурные практики в годы Первой мировой войны (на материалах Великого княжества Финляндского) // Вестник Брянского государственного университета. – 2022. – № 4.
13. Защита государственной тайны в Российской империи. Деятельность военной цензуры в 1914гг [Электронный ресурс]. // Военно-исторический портал. – 1917. – URL: https://history.milportal.ru/zashhita-gosudarstvennoj-tajny-v-rossijskoj-imperii-deyatelnost-voennoj-cenzury-v-1914-1917-gg/.
14. Информационное оружие стало «главным калибром» той, Первой, войны [Электронный ресурс]. // Звезда (еженедельник). – URL: https://zvezdaweekly.ru/news/2019191119-W7bIY.html.
15. Богомолов И.К. Образ противника в русской периодической печати 1914⁠–⁠1915 гг.: дис. … канд. ист. наук. – М., 2015. – 290 с.
16. Горбачева Л.О. Официальная пропаганда и формирование образа врага в российском общественном сознании в годы Первой мировой войны [Электронный ресурс]. // Научный электронный архив УрФУ. – URL: https://elar.urfu.ru/handle/10995/24456.
17. «Все немцы – варвары и дикари». Пропаганда зверств изменила ход Первой мировой войны [Электронный ресурс]. // Lenta.ru. – URL: https://lenta.ru/articles/2024/10/26/propaganda/.
18. Политика и поэтика: русская литература в историко-культурном контексте Первой мировой войны / Ин-т мировой лит. им. А.М. Горького РАН; отв. ред. В.В. Полонский. – М.: ИМЛИ РАН, 2014. – 877 с.
19. Богомолов И.К. Цензура в России в годы Первой мировой войны (июль 1914 – март 1918 годов): дис. … д-ра ист. наук. – М., 2026.
20. Богомолов И.К. Образ противника в русской периодической печати 1914⁠–⁠1915 гг.: дис. … канд. ист. наук. – М., 2015. – 290 с.
21. Газета «Новое время» о военной цензуре Первой мировой войны (1914⁠–⁠1916 гг.) // Вестник Брянского государственного университета. – 2024. – № 1.
22. Богомолов И.К. Образ противника в русской периодической печати 1914⁠–⁠1915 гг.: дис. … канд. ист. наук. – М., 2015. – 290 с.
23. Богомолов И.К. Цензура печати в России в годы Первой мировой войны: монография. М. – 2026. – 241 с.
24. Богомолов И.К. Военная цензура в России в 1914⁠–⁠1918 годы: структура, особенности работы, документальное наследие // Известия Юго-Западного государственного университета. Серия: История и право. – 2024. – Т. 14, № 5. – С. 174⁠–⁠184.
25. Богомолов И.К. Цензура в России в годы Первой мировой войны (июль 1914 – март 1918 годов): дис. … д-ра ист. наук. – М., 2026.
26. Защита государственной тайны в Российской империи. Деятельность военной цензуры в 1914гг [Электронный ресурс]. // Военно-исторический портал. – 1917. – URL: https://history.milportal.ru/zashhita-gosudarstvennoj-tajny-v-rossijskoj-imperii-deyatelnost-voennoj-cenzury-v-1914-1917-gg/.
27. Горбачева Л.О. Официальная пропаганда и формирование образа врага в российском общественном сознании в годы Первой мировой войны [Электронный ресурс]. // Научный электронный архив УрФУ. – URL: https://elar.urfu.ru/handle/10995/24456.
28. Богомолов И.К. Цензура печати в России в годы Первой мировой войны: монография. М. – 2026. – 241 с.