ПРОБЛЕМА ВОСПРИЯТИЯ ИНОСТРАННЫХ ГРАЖДАН В ЮЖНОКОРЕЙСКОМ ОБЩЕСТВЕ: СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ АНАЛИЗ

THE PERCEPTION OF FOREIGN NATIONALS IN SOUTH KOREAN SOCIETY: A SOCIO-CULTURAL ANALYSIS

Turlo Daria Alexandrovna

Student, Department of Korean Studies, Institute of Oriental Studies, Far Eastern Federal University,

Russia, Vladivostok

АННОТАЦИЯ

В статье проводится социокультурный анализ этнической дискриминации и ксенофобии в современной Южной Корее и механизмов их воспроизводства в различных социальных сферах. Особое внимание уделяется историческим корням этнонациональной идентичности, включая мифологические нарративы, колониальный опыт и длительную изоляционистскую традицию. Анализируется роль семьи как первичного агента социализации, формирующего у детей этноцентрические установки, а также влияние системы образования, где учебники и педагогические практики способствуют закреплению представлений о моноэтничной национальной идентичности. Дополнительно рассматриваются трудовая сфера и культурная индустрия, демонстрируя, как мигранты и иностранные исполнители сталкиваются с институциональными ограничениями, эксплуатацией и дискриминацией. В статье также рассматриваются социальные последствия этих процессов, включая маргинализацию мигрантов, ограниченный доступ к образованию и занятости, а также формирование общественного восприятия «других».

ABSTRACT

This article provides a socio-cultural analysis of ethnic discrimination and xenophobia in contemporary South Korea and the mechanisms through which these phenomena are reproduced across multiple social domains. The study emphasizes the historical roots of ethno-national identity, including mythological narratives, colonial experiences, and long-standing isolationist traditions. The role of the family as a primary agent of socialization, shaping ethnocentric attitudes in children, is examined, along with the influence of the educational system, where textbooks and pedagogical practices contribute to the reinforcement of monoethnic notions of national identity. In addition, the labor sector and cultural industries are analyzed to illustrate how migrants and foreign performers encounter institutional constraints, exploitation, and differential treatment. The article also addresses the social consequences of these processes, including the marginalization of migrants, restricted access to education and employment, and the formation of societal perceptions of “others.”

Ключевые слова: Южная Корея, этническая дискриминация, ксенофобия, этнонациональная идентичность, мультикультурализм, социальная интеграция, семья, образование, трудовая миграция.

Keywords: South Korea, ethnic discrimination, xenophobia, ethno-national identity, multiculturalism, social integration, family, education, labor migration.

Введение. В последние десятилетия Республика Корея переживает значительные социально-экономические и культурные трансформации, обусловленные процессами глобализации, ростом миграции и активизацией международного культурного обмена. Несмотря на высокий уровень экономического развития и успешную интеграцию в мировое сообщество, в южнокорейском обществе продолжают сохраняться, а в некоторых случаях — усиливаться проявления этнических предубеждений, расизма и ксенофобии. Указанные явления затрагивают различные социальные группы, включая трудовых мигрантов, межнациональные семьи, лиц африканского и юго-восточноазиатского происхождения, а также темнокожих иностранных граждан.

Исторически сложившееся представление о Республике Корея как о «моноэтнической» нации (단일민족) способствует формированию исключительной модели национальной идентичности, что, в свою очередь, становится предпосылкой для возникновения предубеждений и дискриминационных практик в отношении представителей иных этнокультурных групп. Отсутствие всеобъемлющего антидискриминационного законодательства, несмотря на неоднократные рекомендации международных организаций, включая Организацию Объединённых Наций, усугубляет проблему и препятствует эффективной реализации принципов равенства и социальной справедливости.

Цель настоящего исследования заключается в анализе причин, форм проявления и социальных последствий этнических предубеждений и ксенофобных установок в современной Южной Корее. Особое внимание уделяется институциональным, культурным и медиальным факторам, влияющим на формирование и воспроизводство расовых стереотипов, а также роли средств массовой информации и популярной культуры в трансляции или, напротив, в преодолении предвзятых представлений о «другом».

Актуальность данной темы определяется необходимостью глубокого осмысления механизмов социальной исключенности и дискриминации в условиях стремительно меняющегося корейского общества. Изучение данных процессов представляется важным не только для понимания внутренней социальной динамики Республики Корея, но и для разработки эффективных стратегий, направленных на укрепление принципов мультикультурализма, толерантности и равенства.

В целях более полного понимания причин формирования ксенофобных и расистских установок целесообразно обратиться к историческим предпосылкам и социально-культурному контексту их возникновения.

Историко-культурные основы формирования корейской этнонациональной идентичности

Одной из ключевых особенностей корейской национальной идентичности является идея «однонациональности» — представление о том, что корейцы образуют этнически и культурно гомогенное общество, происходящее от общего предка и обладающее единой исторической судьбой. Эта концепция глубоко укоренена в общественном сознании и находит отражение в понятии ханминджок (한민족) — «единый корейский народ» [1, 2].

Корейская мифологическая традиция придаёт особое значение легенде о Тангуне — мифологическом основателе первого корейского государства (около 2333 г. до н.э.). Согласно мифу, все корейцы происходят от одного предка, что символически закрепляет идею этнического единства и общей судьбы. Этот нарратив стал неотъемлемой частью национальной идентичности и на протяжении XX века активно использовался в образовательных, идеологических и культурных практиках [2].

Идеология однонациональности играла важную роль в периоды внешней угрозы и политической нестабильности, служа инструментом консолидации общества. В XX веке она приобрела форму государственного нарратива и стала частью национального воспитания, публичного дискурса и даже официальной политики. Этнонационалистическая установка о «единой крови» (хёльтхон, 혈통) сформировала общественное представление о том, что быть «корейцем» означает не только культурную принадлежность, но и биологическое родство. Такая интерпретация национальности способствовала развитию исключающих практик, в рамках которых иные культуры, языки и расы воспринимались как «чуждые» и потенциально угрожающие национальному единству [3, 6].

Одним из ключевых факторов формирования современной этнонациональной идентичности стал опыт японского колониального господства (1910–1945) [10]. Период аннексии Кореи Японией стал травматическим этапом национальной истории, сопровождавшимся политикой насильственной ассимиляции, подавлением языка и культуры, навязыванием японской идентичности. Эти процессы вызвали ответную националистическую реакцию — идею особого пути корейского народа, его духовной и культурной стойкости. Этнонационализм в этот период приобрёл защитный характер, став инструментом сопротивления колониальной власти и средством сохранения национальной самобытности.

После освобождения 1945 года и особенно после Корейской войны (1950–1953) дискурс этнического единства активно использовался в Южной Корее для укрепления легитимности государства и национальной консолидации. Он противопоставлялся идеологическим установкам КНДР и одновременно выполнял функцию внутреннего объединения общества [3, 8]. Однако под влиянием западных держав, прежде всего США, начался интенсивный культурный обмен, что привело к противоречивому восприятию Запада — как союзника и источника модернизации, но также и как носителя ценностей, отличных от традиционных корейских.

Влияние внешних сил — Китая, России, Японии и США — на протяжении веков способствовало формированию у корейцев чувства культурной осаждённости, что усиливало стремление к сохранению этнической и культурной «чистоты». Это чувство, укоренённое в исторической памяти, находит отражение и в современных формах недоверия к мигрантам и многоэтничным семьям.

Исторически значимым фактором формирования изоляционистского мировоззрения стала политика династии Чосон (1392–1897), направленная на ограничение внешних контактов. Под влиянием конфуцианских идеалов государство развивало самодостаточность и замкнутость, избегая культурного и торгового взаимодействия с другими странами. Такая политика, известная как Hermit Kingdom («королевство-отшельник»), обеспечивала внутреннюю стабильность, но в долгосрочной перспективе привела к технологическому отставанию и уязвимости перед внешним давлением [1, 2].

Социально-психологическим следствием длительной изоляции стало восприятие «чужого» как потенциально опасного и разрушительного для общественной гармонии.

Идея культурной однородности, коренящаяся в этом историческом опыте, во многом объясняет трудности адаптации современного корейского общества к условиям многоэтничности и мультикультурности, несмотря на растущий приток мигрантов.

Таким образом, исторические факторы — мифологический нарратив происхождения, колониальное прошлое и длительная изоляция — оказали глубокое влияние на формирование этнонациональной идентичности Кореи. Эти представления продолжают воспроизводиться в современной социальной практике через институты семьи, образования и медиа, определяя способы восприятия «своего» и «чужого». Понимание исторических истоков данных установок является необходимым условием анализа современных проявлений ксенофобии и этнических предубеждений в южнокорейском обществе.

Именно через призму этих институтов можно наблюдать, как идеология этнической исключительности продолжает оказывать влияние на молодые поколения и поддерживать культурную гомогенность как норму. Ниже рассмотрим, каким образом семейные установки и образовательная среда становятся ключевыми каналами трансляции ксенофобских и расистских установок в современной Южной Корее.

Социальные институты как механизмы воспроизводства ксенофобии. Роль семьи

В корейском обществе семья традиционно рассматривается как фундамент социальной структуры и основной институт социализации. Именно в семейном кругу ребёнок впервые усваивает систему ценностей, моделей поведения и норм, определяющих его дальнейшее восприятие мира. Семья выполняет не только воспитательную, но и идеологическую функцию, передавая из поколения в поколение устойчивые представления о национальной принадлежности и социальной иерархии.

Для старших поколений корейцев, чьё мировоззрение формировалось в период национального восстановления и активного этнонационального дискурса, идея этнической однородности воспринималась как неоспоримая истина. Концепт «однонациональности» (단일민족) укоренился в семейных представлениях о «правильном» корейце — человеке, говорящем без акцента, носящем корейскую фамилию и следующем культурным нормам, закреплённым традицией. Эта установка не только сохраняется, но и воспроизводится в современных семьях, часто независимо от уровня образования или социального статуса.

В процессе воспитания детям нередко передаётся идея, что принадлежность к корейской нации тесно связана с этнической «чистотой». Такое понимание идентичности порождает исключающие практики по отношению к детям из мультикультурных семей, особенно если один из родителей имеет иностранное происхождение. Подобные дети нередко сталкиваются с предвзятым отношением как со стороны сверстников, так и взрослых — как в школе, так и в расширенной семье.

Особое внимание в последние десятилетия привлекает феномен так называемых «иностранных невест» — женщин, прибывающих в Южную Корею для заключения брака с местными мужчинами. Согласно корейским статистическим данным, на 2006 г. в Южной Корее были зарегистрированы 90 489 браков с иностранцами. Из них львиная доля приходится на браки с партнерами из Северо-Восточной Азии (Китая, Тай- ваня, Японии и Монголии) — 65 139 браков, а также с партнером из Юго- Восточной Азии — 17 805 браков. 1179 браков заключены с выходцами из Средней Азии. Из западных стран лидируют США — 1794 брака [3, c. 340]. С начала 2000-х годов доля межнациональных браков стабильно составляет около 8–10 % от общего числа заключаемых браков, и, несмотря на количественный рост, отношение к таким союзам остаётся противоречивым. Женщины из Вьетнама, Филиппин, Китая, а также стран Центральной Азии (Казахстан, Узбекистан, Кыргызстан) нередко сталкиваются с культурными барьерами, бытовой дискриминацией и отчуждением со стороны родственников мужа. Старшее поколение — особенно свёкры и свекрови — зачастую воспринимают невесток-иностранок как угрозу традиционным нормам, что формирует напряжённые внутрисемейные отношения и усиливает социальную изоляцию.

Дети, рождающиеся в таких семьях, испытывают двойное давление — с одной стороны, со стороны общества, которое может воспринимать их как «неполноценных» корейцев, а с другой — изнутри семьи, где сохраняются установки на этническую чистоту и культурное соответствие. Таким образом, семья становится первичным пространством, где ксенофобия воспроизводится не как открытая идеология, а как «естественная» часть повседневности.

Механизмы этого воспроизводства носят латентный характер: они проявляются через повседневные реплики, обсуждение внешности, акцента, социального статуса, выбор медиаконтента, детской литературы или телепередач. Даже в благополучных и образованных семьях нередко транслируется иерархия культур, в которой «корейское» — эталон, а всё иностранное — второстепенно или нежелательно. Через подобные микросоциальные практики у ребёнка формируется этноцентрическая норма восприятия мира, а идея культурного превосходства усваивается как естественная.

В результате семья, наряду со школой и средствами массовой информации, становится одним из ключевых механизмов воспроизводства этнических предубеждений и ксенофобских установок. При этом важно отметить, что в современной Корее постепенно появляются контр тенденции: молодые родители из городских слоёв, получившие образование за рубежом, чаще демонстрируют открытость к многообразию и стремятся воспитывать детей в духе мультикультурализма. Однако такие практики пока не стали массовыми и существуют скорее как исключение, чем как новая социальная норма.

Расизм и дискриминация в трудовой и культурной сферах

В трудовой сфере этноцентрические установки нередко носят институционализированный характер. Несмотря на значительный вклад иностранных работников в национальную экономику — особенно в строительстве, сельском хозяйстве и производстве, — условия их труда зачастую далеки от стандартов, установленных трудовым законодательством. Рабочие из Бангладеш, Непала, Вьетнама и Филиппин часто трудятся в изоляции, сталкиваются с ограничениями в правах на смену работодателя, ограниченным доступом к медицинскому обслуживанию и юридической защите. Программа Employment Permit System (EPS), созданная для легализации занятости мигрантов, фактически закрепляет зависимость работников от работодателей, что способствует эксплуатации и злоупотреблениям [4, 5].

Культурная сфера также демонстрирует наличие устойчивых дискриминационных практик. В индустрии развлечений и особенно в сфере K-pop расизм проявляется как в форме «экзотизации» образа иностранцев, так и в их исключении из мейнстрима. Иностранные исполнители, особенно темнокожие, нередко становятся объектом предвзятых комментариев, а элементы афроамериканской культуры используются продюсерами и артистами без признания их исторического контекста. Подобные случаи, как, например, инцидент с группой Kiss of Life или критика в адрес участницы BLACKPINK Дженни, вызвали общественные дискуссии о границах культурной апроприации [12, 13]. Кроме того, распространённое в Южной Корее явление цветизма усиливает социальную стратификацию внутри самой индустрии, где светлая кожа ассоциируется с «чистотой» и «успехом», а тёмная — с «экзотичностью» и «инаковостью».

Социальная изоляция мигрантов и общественное восприятие

Одним из наиболее заметных последствий феномена «мы и они» становится социальная изоляция мигрантов, особенно выходцев из Юго-Восточной Азии, Южной Азии и Африки. Несмотря на количественный рост иностранного населения, степень их интеграции в корейское общество остаётся низкой. Этому способствуют институциональные барьеры, предвзятость в отношении трудовых мигрантов, а также недостаточная открытость местных сообществ. Мигранты нередко формируют замкнутые сообщества, ограничиваясь взаимодействием с соотечественниками, что в долгосрочной перспективе усиливает эффект «социальных гетто».

Медиа-дискурс также играет двойственную роль: с одной стороны, он формально поддерживает образ «открытой и современной Кореи», с другой — нередко усиливает негативные стереотипы, представляя мигрантов как угрозу социальной стабильности. Особенно заметно это в периоды экономических трудностей, когда в общественном сознании мигранты начинают восприниматься как конкуренты за рабочие места и ресурсы.

Низкий уровень межкультурной коммуникации способствует воспроизводству этноцентризма, что препятствует реализации политики мультикультурности (다문화사회). Несмотря на официальные декларации правительства о необходимости формирования инклюзивного общества, на практике эта политика реализуется фрагментарно и носит преимущественно символический характер. Даже дети из смешанных браков, родившиеся и выросшие в Корее, часто сталкиваются с дискриминацией и ощущением «вторичности» по сравнению со сверстниками из этнически корейских семей.

Государственная политика и общественные инициативы

Южная Корея ратифицировала Международную конвенцию о ликвидации всех форм расовой дискриминации (ICERD) и приняла Закон о содействии мультикультурному обществу, однако их реализация остаётся ограниченной. Попытки внедрить более жёсткое антидискриминационное законодательство, включая «Закон о равенстве», неоднократно встречали сопротивление со стороны консервативных групп, утверждающих, что подобные реформы подрывают традиционные ценности.

Тем не менее, гражданское общество постепенно становится более активным. Неправительственные организации, такие как Migrant Workers’ Center и Korean House for International Solidarity, играют ключевую роль в поддержке мигрантов, проведении правозащитных кампаний и просветительских программ. В последние годы особое значение приобрели инициативы второго поколения мигрантов, выросших в Южной Корее, — они активно борются за признание своего культурного и гражданского равноправия.

Заключение

Таким образом, расизм и ксенофобия в Южной Корее представляют собой многоуровневое и системное явление, корни которого уходят в историческое прошлое, идеологию этнонационализма и социально-политическую структуру государства. Их современное проявление охватывает все сферы общественной жизни — от трудовых отношений и образования до медиа и популярной культуры.

Несмотря на отдельные прогрессивные инициативы, механизмы дискриминации продолжают функционировать на институциональном уровне, подкрепляемые этноцентрическими представлениями о «корейской идентичности». Для их преодоления требуется комплексный подход, включающий:

пересмотр образовательных стандартов с акцентом на мультикультурное образование и инклюзивность;

• создание эффективных правовых инструментов защиты от дискриминации;
• развитие программ адаптации мигрантов и их семей;
• активизацию общественного диалога о культурном разнообразии и его роли в будущем страны.

В долгосрочной перспективе именно трансформация общественного сознания — от восприятия многообразия как угрозы к признанию его как ресурса — станет ключом к построению по-настоящему мультикультурного и устойчивого общества. Южная Корея, обладая мощным экономическим и культурным потенциалом, способна стать примером успешного синтеза традиций и глобальных ценностей, если сумеет преодолеть наследие этнонациональной замкнутости и утвердить новую модель социальной инклюзии.

Список литературы:

1. К вопросу об этнической идентичности корейцев: на пути к мета-нации // Материалы международной конференции "Корейская диаспора в ретро- и перспективе". — Алматы, 13–15 июля 2007 г. — С. 13–17.
2. Носкова Н. Г. Идеи, основанные на мифе о Тангуне, в контексте проблемы национальной идентичности в Республике Корея // Вестник Томского государственного университета. История. Филология. — 2009. — № 4. — С. 45–52.
3. Новые тенденции социокультурных изменений в корейском и рос- сийском обществах / отв. ред. Р. К. Тангалычева, В. В. Козловский — СПб.: Скифия-принт, 2015 — 420 с.
4. Чжуёнг Ким. Национальная идентичность в Республике Корея // Вестник Московского государственного областного университета. — 2022. — № 4. — С. 32–34. DOI: 10.18384/2224-0209-2022-4-1212.
5. Федорова К. С. Языковая идеология России и Южной Кореи: отношение к языкам мигрантов в публичном дискурсе // Социологические исследования. — 2021. — № 7. — С. 129–141. DOI: 10.31857/S013216250017775-5.
6. Нам Хе Хён, Федорова К. С. Языковая идеология России и Южной Кореи (отношение к языкам мигрантов в публичном дискурсе) // Социологические исследования. — 2021. — Т. 7. — С. 129–141. DOI: 10.31857/S013216250017775-5.
7. Мультикультурализм и южнокорейское общество [Электронный ресурс] // CyberLeninka. — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/multikulturalizm-i-yuzhnokoreyskoe-obschestvo (дата обращения: 26.05.2025).
8. Ретрансляция корейского культурного кода // Russian Linguistic Bulletin. — 2023. — № 41. DOI: 10.18454/RULB.2023.41.42.
9. Lie, J. Multiethnic Korea? Multiculturalism, Migration, and Peoplehood Diversity // Korea Observer. — 2015. — Vol. 46, No. 4. — P. 681–706.
10. Discourse on Nationalism in Colonial Period of Korea [Электронный ресурс]. — URL: https://www.allresearchjournal.com/archives/2021/vol7issue2/PartD/6-12-94-527.pdf (дата обращения: 26.05.2025).
11. Motives, Means and Belonging in a Strange Land: Female International Students Navigating a Racially and Ethnically Homogeneous Korean Society [Электронный ресурс] // ResearchGate. — URL: https://www.researchgate.net/publication/358535274_Motives_Means_and_Belonging_in_a_Strange_Land_Female_International_Students_Navigating_a_Racially_and_Ethnically_Homogeneous_Korean_Society (дата обращения: 26.05.2025).
12. People.com. Kiss of Life Apologizes After Hip-Hop Themed Live Stream [Электронный ресурс]. — URL: https://people.com/kiss-of-life-apologizes-after-hip-hop-themed-live-stream-11711423 (дата обращения: 26.05.2025).
13. India Times. ‘Didn’t She Say the N-Word?’: BLACKPINK’s Jennie Slammed as She Attends Black History-Themed Met Gala 2025 Amid Racism Controversy [Электронный ресурс]. — URL: https://indiatimes.com/trending/didnt-she-say-the-n-word-blackpinks-jennie-slammed-as-she-attends-black-history-themed-met-gala-2025-amid-racism-controversy-658290.html (дата обращения: 26.05.2025).
14. Overachiever Magazine. Colorism in the K-pop Industry [Электронный ресурс]. — URL: https://www.overachievermagazine.com/activism/jc5mn2jcwdk4fxbchzdo6owzze99mk (дата обращения: 26.05.2025).