СМАРТ-КОНТРАКТЫ В ГРАЖДАНСКОМ ПРАВЕ РОССИИ: ПРАВОВАЯ ПРИРОДА И ПРОБЛЕМЫ ПРАВОПРИМЕНЕНИЯ

SMART CONTRACTS IN RUSSIAN CIVIL LAW: LEGAL NATURE AND PROBLEMS OF LAW ENFORCEMENT

Belash Bogdan Andreevich

Student, Department of Information Law, Civil Law and Legal Support of Innovation Activity, Tomsk State University of Control Systems and Radioelectronics,

Russia, Tomsk

АННОТАЦИЯ

В статье исследуется правовая природа смарт-контрактов и проблемы их применения в российском гражданском обороте. Анализируются законодательная основа автоматизированного исполнения обязательств, доктринальные концепции смарт-контракта как компьютерной программы, способа исполнения обязательств и особой договорной конструкции, а также риски, связанные с оспариванием сделок, пороками воли и невозможностью учёта изменившихся обстоятельств. Отдельное внимание уделено перспективам применения смарт-контрактов на платформе цифрового рубля. Формулируются предложения по совершенствованию правового регулирования.

ABSTRACT

The article examines the legal nature of smart contracts and the problems of their application in Russian civil circulation. The author analyzes the legislative basis for the automated performance of obligations, doctrinal concepts of a smart contract as a computer program, a method of performing obligations and a special contractual structure, as well as the risks associated with contesting transactions, defects of will and the inability to take into account changed circumstances. Special attention is paid to the prospects for using smart contracts on the digital ruble platform. Proposals are formulated to improve legal regulation.

Ключевые слова: смарт-контракт; автоматизированное исполнение обязательств; блокчейн; цифровые права; цифровые финансовые активы; договорное право; цифровой рубль.

Keywords: smart contract; automated performance of obligations; blockchain; digital rights; digital financial assets; contract law; digital ruble.

Идея контракта, исполняющего себя самостоятельно, без участия человека и внешнего принуждения, была сформулирована в компьютерных науках задолго до появления технологии блокчейн, однако именно распределённые реестры превратили её в работающий инструмент имущественного оборота. Под смарт-контрактом обычно понимается программный код, размещённый в информационной системе, который при наступлении заранее определённых условий автоматически совершает предусмотренные им операции – переводит денежные средства или цифровые активы, изменяет записи о правах, открывает доступ к цифровому контенту. Проникновение таких инструментов в хозяйственную практику поставило перед цивилистикой вопросы фундаментального свойства: является ли смарт-контракт договором в юридическом смысле, как соотносится код с волей сторон и что происходит, когда автоматически исполненная сделка оказывается порочной. Показательно, что уже в первых отечественных исследованиях данной проблематики А. И. Савельев характеризовал распространение «умных» контрактов как вызов, способный положить «начало конца» классического договорного права, поскольку самоисполнимость кода вытесняет традиционные механизмы принуждения к исполнению обязательств [1, с. 32–60].

Российский законодатель отреагировал на технологические изменения точечными новеллами. Федеральным законом от 18.03.2019 № 34-ФЗ, известным как закон о цифровых правах, в статью 309 Гражданского кодекса Российской Федерации включено положение, согласно которому условиями сделки может быть предусмотрено исполнение сторонами возникающих из неё обязательств при наступлении определённых обстоятельств без отдельно выраженного дополнительного волеизъявления сторон – путём применения информационных технологий, определённых условиями сделки [2]. Тем же законом уточнена статья 160 ГК РФ: письменная форма сделки считается соблюдённой при её совершении с помощью электронных либо иных технических средств, позволяющих воспроизвести содержание сделки на материальном носителе, а требование о подписи – выполненным, если использован любой способ, позволяющий достоверно определить выразившее волю лицо [3]. Хотя термин «смарт-контракт» в тексте кодекса не употребляется, приведённые нормы в совокупности образуют легальный фундамент автоматизированного исполнения обязательств: разработчики законопроекта прямо указывали, что новелла статьи 309 ГК РФ рассчитана именно на условия о так называемых смарт-контрактах.

Дальнейшее развитие регулирование получило в специальном законодательстве о цифровых активах. Федеральный закон от 31.07.2020 № 259-ФЗ «О цифровых финансовых активах, цифровой валюте и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» построил оборот цифровых финансовых активов на автоматизированном исполнении: права, удостоверенные ЦФА, возникают, переходят и прекращаются посредством внесения записей в информационную систему по правилам, заложенным в её алгоритмы [4]. Аналогичным образом Федеральный закон от 02.08.2019 № 259-ФЗ «О привлечении инвестиций с использованием инвестиционных платформ и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» допускает автоматизированное заключение и исполнение договоров инвестирования на инвестиционных платформах, включая приобретение утилитарных цифровых прав [5]. Таким образом, в специальных сферах смарт-контракт из доктринальной абстракции превратился в нормативно урегулированный элемент инфраструктуры финансового рынка.

Доктринальная квалификация смарт-контракта остаётся предметом острой дискуссии. Л. Г. Ефимова, И. В. Михеева и Д. В. Чуб, проведя сравнительный анализ российских и зарубежных концепций, выделяют три основных подхода: технический, при котором смарт-контракт рассматривается лишь как компьютерная программа, лишённая самостоятельного юридического значения; обязательственный, квалифицирующий его как особый способ исполнения обязательств; и договорный, признающий смарт-контракт самостоятельной формой либо конструкцией договора [6, с. 78–105]. О. С. Гринь, Е. С. Гринь и А. В. Соловьев обосновывают промежуточную позицию: смарт-контракт не образует нового типа договора, а представляет собой правовую конструкцию автоматизированного исполнения уже существующего обязательства, вследствие чего к отношениям сторон применяются общие положения обязательственного и договорного права [7, с. 51–62]. Е. Е. Богданова, исследуя сделки с виртуальным имуществом, также рассматривает смарт-контракт прежде всего как способ исполнения обязательств, отмечая вместе с тем, что автоматизация исполнения существенно повышает значение стадии формирования условий сделки, на которой и концентрируется подлинное волеизъявление сторон [8, с. 108–118]. Представляется, что именно обязательственная трактовка в наибольшей степени соответствует действующему законодательству: статья 309 ГК РФ говорит об исполнении обязательств из сделки, а не о самостоятельном виде договора, что позволяет распространить на смарт-контракты весь классический цивилистический инструментарий.

Вместе с тем автоматизация исполнения порождает проблемы, не имеющие прямых аналогов в традиционном обороте. Первая из них – соотношение кода и воли сторон: программный алгоритм является лишь переводом договорённостей на формальный язык, и ошибка такого перевода способна привести к исполнению, расходящемуся с действительной волей контрагентов. Возникает вопрос о применимости правил о толковании договора к программному коду и о том, какой из версий – текстуальной или алгоритмической – следует отдавать приоритет при их расхождении. Вторая проблема – пороки сделки: если договор, исполненный смарт-контрактом, совершён под влиянием обмана, заблуждения или лицом, не обладающим дееспособностью, автоматическое исполнение не может быть остановлено, а признание сделки недействительной ставит вопрос о технической осуществимости реституции, особенно когда полученные активы уже переведены третьим лицам в анонимной среде блокчейна. Третья сложность связана с зависимостью смарт-контракта от внешних источников информации – так называемых оракулов: недостоверность данных, на основании которых алгоритм констатирует наступление отлагательного условия, влечёт ненадлежащее исполнение, однако распределение ответственности между сторонами, оператором информационной системы и поставщиком данных законодательно не урегулировано. Наконец, жёсткость кода вступает в противоречие с гибкими механизмами обязательственного права – изменением и расторжением договора при существенном изменении обстоятельств, отсрочкой исполнения, мировым соглашением: алгоритм исполнит запрограммированное даже тогда, когда право предписывало бы иное.

Особую актуальность рассматриваемая проблематика приобретает в связи с развитием платформы цифрового рубля, оператором которой выступает Банк России: функциональность платформы изначально проектировалась с расчётом на поддержку смарт-контрактов, позволяющих автоматизировать расчёты и обеспечивать целевой характер расходования средств [9]. В отличие от анонимных блокчейн-сред, централизованная платформа национальной цифровой валюты снимает ряд описанных рисков: участники идентифицированы, оператор способен приостановить исполнение и обеспечить реституцию, а правила платформы утверждаются регулятором. Именно поэтому публично-финансовая сфера – государственные закупки, субсидии, целевые социальные выплаты – рассматривается в качестве наиболее перспективной области применения смарт-контрактов: программируемость платежа гарантирует, что бюджетные средства будут израсходованы строго на предусмотренные цели. Вместе с тем и здесь сохраняется потребность в законодательном решении вопросов о судьбе автоматически исполненной операции при недействительности лежащей в её основании сделки и о пределах программирования денежных средств, за которыми удобство контроля превращается в ограничение имущественной самостоятельности участников оборота.

Изложенное позволяет сформулировать ряд выводов и предложений. Действующее российское законодательство создало минимально необходимую основу для применения смарт-контрактов, квалифицировав автоматизированное исполнение как способ исполнения обязательств и признав юридическую силу сделок, совершаемых электронными средствами. Однако точечный характер регулирования оставляет открытыми вопросы, от решения которых зависит доверие оборота к новой технологии. De lege ferenda целесообразно закрепить легальное определение смарт-контракта и правило о приоритете согласованного сторонами текстуального описания условий над программным кодом при их расхождении; урегулировать последствия недействительности сделки, исполненной автоматически, включая обязанности оператора информационной системы по содействию реституции; установить основания ответственности оператора и поставщиков внешних данных за сбои и недостоверную информацию; предусмотреть для потребительских отношений гарантии, исключающие навязывание автоматического списания средств. Развитие смарт-контрактов на платформе цифрового рубля, находящееся под надзором Банка России, способно стать испытательной площадкой для отработки этих решений, сочетая преимущества автоматизации с публично-правовыми гарантиями участникам расчётов.

Подводя итог, следует констатировать, что смарт-контракт не отменяет классического договорного права, но заставляет его адаптироваться: центр тяжести правового регулирования смещается со стадии принуждения к исполнению, которую техника сделала излишней, на стадию формирования условий сделки и на механизмы последующей корректировки автоматически достигнутого результата. Опасения о «конце» договорного права, высказанные на заре изучения данной проблематики, не подтвердились – напротив, именно устоявшиеся цивилистические конструкции воли, формы сделки, недействительности и реституции оказались востребованы для юридического освоения новой технологии. Задача науки и законодателя состоит в том, чтобы обеспечить их применимость в цифровой среде, не жертвуя ни определённостью автоматизированного оборота, ни защитой его слабых участников.

Список литературы:

1. Савельев А.И. Договорное право 2.0: «умные» контракты как начало конца классического договорного права // Вестник гражданского права. – 2016. – № 3. – С. 32–60.
2. Федеральный закон от 18.03.2019 № 34-ФЗ «О внесении изменений в части первую, вторую и статью 1124 части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации» // Собрание законодательства РФ. – 2019. – № 12. – Ст. 1224.
3. Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая) от 30.11.1994 № 51-ФЗ (с изм. и доп.) // Собрание законодательства РФ. – 1994. – № 32. – Ст. 3301.
4. Федеральный закон от 31.07.2020 № 259-ФЗ «О цифровых финансовых активах, цифровой валюте и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» // Собрание законодательства РФ. – 2020. – № 31 (ч. I). – Ст. 5018.
5. Федеральный закон от 02.08.2019 № 259-ФЗ «О привлечении инвестиций с использованием инвестиционных платформ и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» // Официальный интернет-портал правовой информации. [электронный ресурс] – Режим доступа. – URL: http://pravo.gov.ru (дата обращения: 15.06.2026).
6. Ефимова Л.Г., Михеева И.В., Чуб Д.В. Сравнительный анализ доктринальных концепций правового регулирования смарт-контрактов в России и зарубежных странах // Право. Журнал Высшей школы экономики. – 2020. – Т. 13, № 4. – С. 78–105.
7. Гринь О.С., Гринь Е.С., Соловьев А.В. Правовая конструкция смарт-контракта: юридическая природа и сфера применения // Lex russica (Русский закон). – 2019. – № 8 (153). – С. 51–62.
8. Богданова Е.Е. Проблемы применения смарт-контрактов в сделках с виртуальным имуществом // Lex russica (Русский закон). – 2019. – № 7 (152). – С. 108–118.
9. Цифровой рубль // Банк России : офиц. сайт. [электронный ресурс] – Режим доступа. – URL: https://www.cbr.ru/fintech/dr/ (дата обращения: 15.06.2026).