ЭВОЛЮЦИЯ "МЯГКОЙ СИЛЫ" В XXI ВЕКЕ

THE EVOLUTION OF «SOFT POWER» IN THE 21ST CENTURY

Gargalyk Sofiya Aleksandrovna

Student, Department of Political Sciences and Regional Studies, Luhansk State Pedagogical University

Russia, Luhansk

Mikhailovskaya Oksana Georgievna

Scientific supervisor, candidate of Political Sciences, associate professor, Luhansk State Pedagogical University

Russia, Luhansk

АННОТАЦИЯ

Статья посвящена теоретическому и сравнительному анализу эволюции концепции «мягкой силы» в условиях развивающейся международной среды XXI века. Выявлено противоречие между классическим пониманием «мягкой силы» и практикой ее использования в контексте современных вызовов. На основе анализа национальных моделей «мягкой силы» США, РФ и КНР формулируется вывод о том, как инструментарий мягкого воздействия встроен в широко-аспектные стратегии внешнеполитического влияния. Автор обосновывает роль концепции «умной силы» – форму интеграции «жестких» и «мягких» инструментов для повышения эффективности внешней политики. Научная новизна работы заключается в интерпретации «мягкой силы» не как единичного ресурса, а как элемента гибридных стратегий, сочетающих привлекательность и принуждение в едином внешнеполитическом воздействии.

ABSTRACT

The article is devoted to a theoretical and comparative analysis of the evolution of the concept of «soft power» in the developing international environment of the 21st century. The contradiction between the classical understanding of «soft power» and the practice of its use in the context of modern challenges is revealed. Based on the analysis of the national models of «soft power» of the United States, the Russian Federation and China, a conclusion is formulated about how soft power tools are embedded in broad-aspect strategies of foreign policy influence. The author substantiates the role of the concept of «smart power» – a form of integration of «hard» and «soft» tools to improve the effectiveness of foreign policy. The scientific novelty of the work lies in the interpretation of «soft power» not as a single resource, but as an element of hybrid strategies combining attractiveness and coercion in a single foreign policy impact.

Ключевые слова: «мягкая сила»; «жесткая сила»; «умная сила»; внешняя политика; геополитика; стратегия; актор.

Keywords: «soft power»; «hard power»; «smart power»; foreign policy; geopolitics; strategy; actor.

Концепция «мягкой силы», сформулированная практически на стыке веков Джозефом Наем, уже в 1990 году обозначала новую эру международных отношений. Конец XX века был полон потрясений, и наиболее фундаментальным из них является разрушение привычной биполярной системы. В рамках «однополярного момента» во главе с США, «мягкая сила» представила новый, структурированный инструментарий.

Однако, спустя всего десяток лет, уже в XXI веке появляется потребность в переосмыслении «мягкой силы». Классическая теория была разработана с учетом коммуникативных условий прошлого века и преимущественно постбиполярной системы. Это дает основания утверждать, что концепция Дж. Ная не в полной мере отражает динамику и сложности современного миропорядка. Присутствует противоречие между классическим пониманием «мягкой силы» как ресурса привлекательности и современной практикой её использования. Усиление цифровой конфликтности, геополитической поляризации и размытие границ между мягким и принудительным воздействием, всё это выражает потребность переосмысления классической концепции Дж. Ная, поскольку современные политические практики все чаще реализуются через цифровые коммуникационные платформы [3, с.24-25]. Автор формулирует цель данной работы как анализ эволюции концепции «мягкой силы» в XXI веке и выявление основных триггеров ее трансформации. В статье выдвигается гипотеза о том, что в XXI веке «мягкая сила» утрачивает статус нематериального ресурса и институционализируется как управляемый инструмент государственной политики.

Несмотря на то, что феномен и инструментарий «мягкой силы» существует на протяжении всей истории человечества, именно благодаря американскому политическому деятелю и ученому Джозефу Наю, и его работе «Bound to Lead: the changing of American power» [8, с.13] мы имеем четко сформулированное определение и его широкую популяризацию в научных кругах. Сам Най прибегнул к ее расширению, раздвигая рамки «мягкой силы» и всего того, что может ею считаться, в своих последующих работах. Сначала расширяя понятие в книге 2004 г. «Soft power: the means of success in World politics» [6, с.89] а далее и в научных статьях, и в его книгах, он обращается к новой, «умной» силе.

Концепция Ная в научной литературе подвергается критике за американоцентричность, за то, как она предполагает собой универсальность привлекательности западных ценностей, а также недооценку роли жестких инструментов и принуждения в политике современности. Данная же статья не подходит к рассмотрению мягких и жестких методов воздействия как альтернативных друг другу. Напротив, авторская трактовка подчеркивает их функциональную взаимосвязь, и предлагает теоретическое понимание «мягкой силы» как формы комплексных стратегий, что и диктует необходимость перехода к аналитической рамке «умной силы».

Описывая «мягкую силу» в своих работах, Дж. Най классически определяет её как способность добиваться желаемого через привлекательность – актор привлекает субъектов ставить в приоритет и желать то же, чего хочет оно само. «Мягкая сила» противопоставляется своим инструментарием «жесткой силе», которая основана на применении военного или экономического принуждения для коррекции поведения и интересов других политических сил. [5, с. 108]

«Мягкая сила» ставит перед собой задачу создания привлекательности через источники. Их классификация включает в себя как культурные, так и политические, ценностно-нормативные а так же экономико-технологические. Поэтому, изначально Най говорит: «Большая часть американской «мягкой силы» была произведена Голливудом, Гарвардом, Майкрасофтом и Майклом Джорданом» [4, с. 9]. Мягкое воздействие направлено как на политическую, интеллектуальную и культурную элиту, так и на широкие слои населения внутри страны и за ее пределами. Най зачастую рассматривает источники и инструменты «мягкой силы» во взаимосвязи. Но именно инструменты выступают механизмами её продвижения. Каналами распространения выступают: деятельность международных экспертных сообществ и советников, активность организаций гражданского общества, глобальные медиа и целенаправленная популяризация определенных мировоззренческих установок, а также моделей поведения и потребления, особенно привлекательных для молодежи [2, с. 13].

Итак, ресурсы «мягкой силы» – те самые источники привлекательности; инструменты составляют арсенал управления ресурсами «мягкой силы»; а каналы – то, через что она распространяется.

Исходя из вышеперечисленного, цели применения «мягкой силы» отличаются многообразием. Государства используют ресурсы и стратегии «мягкой силы» как вне, так и внутри страны. Будь то мобилизация населения, предотвращение сепаратистских или революционных настроений внутри собственной страны, вопросы имиджа. Целью зачастую выступают и внешние приоритеты: повышение легитимности политических действий государства в глазах мирового сообщества, стратегический подход в создании межгосударственных альянсов, или даже смещения неугодных режимов в других странах (те же часто приводимые в пример «Цветные революции», которые стали символом политтехнологий современности). «Мягкая сила» зачастую характеризуется как инструмент, оказывающий влияние вплоть до цивилизационного уровня. Тем самым, эволюционируя от ресурса привлекательности к форме структурного влияния.

Успешная реализация стратегии мягкой силы приводит к ряду желаемых результатов. Основным является укрепление международных позиций государства. Происходит рост доверия, уважения и готовности к сотрудничеству со стороны других акторов, что, в свою очередь, снижает потребность в применении «жесткой силы». Проблема недостаточной результативности «мягкой силы» исходит из слабой измеряемости, что формирует конкретное ограничение. Этот фактор усложняет ее применение в рамках внешнеполитических стратегий.

Можно утверждать – «мягкая сила» теоретически представлена Наем как нематериальный ресурс. Но гипотеза статьи формирует утверждение о её превращении из «ресурса привлекательности» в политическую технологию воздействия. «Мягкая сила» утрачивает характер привилегированного ресурса отдельных держав, становясь универсальным инструментом глобальной конкуренции.

Итак, трансформация международной среды в XXI веке повлекла за собой формирование различных национальных моделей реализации «мягкой силы». Данные модели качественно отличаются по критериям, а именно: источникам привлекательности, субъектам-носителям, характеру управления, целевой аудитории и степени интеграции с инструментами «жесткой силы». Рассмотрение стратегий США, КНР и Российской Федерации по сопоставимым параметрам позволяет выявить типологические различия в понимании и практическом использовании данного инструмента.

Соединенные Штаты Америки реализуют модель, где ключевыми источниками «мягкой силы» выступают ресурсы культурные и экономикотехнологические. Формирование образа страны как центра свобод, технологического первенства и модернизации происходит через работу цифровых платформ, распространение американской поп-культуры и инновационных корпоративных гигантов. Этот факт формирует специфическую черту американской модели мягкого влияния: значительная часть носителей и акторов являются негосударственными, представляя собой транснациональные корпорации (Apple, Google, Microsoft, Coca-Cola и т.д.), университеты, медиа. Государство не является прямым источником, скорее направляет ресурсы на поддержку среды производства мягкого влияния. Данный подход позволяет затрагивать наиболее широкую аудиторию, как элит, так и массового потребителя во всех регионах мира. «Мягкая сила» США активно используется для легитимации средств жесткого внешнеполитического влияния, удерживая образ государства на мировой арене. Таким образом, модель «мягкой силы» Соединенных Штатов представляется децентрализованной.

Китайская Народная Республика демонстрирует иную модель, где источники «мягкой силы» представляют собой симбиоз из историкокультурных инициатив и экономических, а также инфраструктурных проектов, направленных на создание образа надежного партнера. Для достижения данного результата китайская мягкая сила использует свою богатую традиционную культуру и философское наследие, дополняя ее масштабными инициативами развития («Один пояс – один путь», Институты Конфуция и т.д.). Субъектом-носителем, в отличие от США, выступает государственный аппарат, который встраивает проекты в стратегии внешнеполитического позиционирования. Важной особенностью является более тесная интеграция «мягких» инструментов с экономическими и геополитическими задачами, вследствие чего «мягкая сила» КНР зачастую функционирует как элемент комплексных внешнеполитических инициатив. Целевой аудиторией китайской мягкой силы преимущественно рассматриваются азиатский и африканский регионы, однако и не исключено и глобальное влияние. Модель китайской «мягкой силы» определяется как централизованная, с потенциальным уклоном в сторону гибридизации.

Ресурсами «мягкой силы» Российской Федерации выступают исторические, а также культурно-ценностные источники. Субъектомносителем является государство, что и определяет централизованный характер формирования и распространения влияния. Государство, как и в кейсе китайской мягкой силы, продвигает язык, литературу, культурное наследие, формирует тренд на сохранение исторической памяти и отсылает к традиционным социальным и политическим ценностям. Данная модель преимущественно ориентирована на региональную аудиторию, а именно страны постсоветского пространства, и так же на зарубежные русскоязычные диаспоры и сообщества. Особенность российской модели реализации «мягкой силы» заключается в сложности наследия конфронтационного информационного противостояния XX века. Устойчивые негативные внешнеполитические стереотипы неудобно сочетаются с геополитическими и оборонительными задачами РФ. Это ослабляет как влияние самой мягкой силы во вне, так и ее автономность внутри государства, и усиливает восприятие соответствующих инициатив через призму стратегического противостояния.

Итак, российская мягкая сила является классически централизованной.

В результате, различия между моделями носят не количественный, а структурный характер. Суть составляет не разница масштабов, а принципиально разные типы устройства «мягкой силы». Это является подтверждением функционирования «мягкой силы» как строго организованного элемента внешней политики.

Проведённый сравнительный анализ национальных моделей также демонстрирует, что независимо от различий в источниках привлекательности и структурной организации, во всех рассмотренных случаях «мягкая сила» встроена в широкий контур внешнеполитической стратегии. Более того, она действует во взаимосвязи с экономическими, технологическими и военнополитическими инструментами. Исходная теоретическая концепция «альтернативы принуждения» на практике реализуется в размытом виде. Инструментарий «мягкой силы» скорее дополняет жесткое давление, а не противопоставляется ему. Данное обстоятельство указывает на ограниченность модели Ная. Достаточно изолированный вид классической теории вносит потребность в обновлении ее рамок, которые будут затрагивать вопросы интеграции различных методов в единую цепочку воздействия.

В представленном контексте, обращение к концепции «умной силы» представляется закономерным этапом эволюции теоретического осмысления современных практик международного влияния. Уже к концу нулевых годов нынешнего века, в 2009 году Джозеф Най пишет статьи «Smart Power» [9, с. 18] и «Get Smart: Combining Hard and Soft Power» [10, с. 26], а позже, в 2011 г. в «The Future of Power» [7, с. 50] вводит понятие «умная сила» — совокупность внешнеполитических действий государства, первая часть которых реализуется «мягкой силой», а вторая — «жесткой» [1, с. 4]. Сущность состоит в определении инструмента (или их комбинации) наибольшей эффективности в конкретной ситуации, для конкретного актора и при достижении определённой цели. В то время как «мягкая сила» все еще является инструментом или же компонентом государственной политики, «умная сила» является скорее стратегией, управляющей как мягкими, так и жесткими компонентами. Понятия не представляются взаимоисключающими: «умная сила» интегрирует «мягкую силу» в обширную и адаптированную модель действий во внешней политике.

Классическим примером недостаточного комбинирования жестких и мягких ресурсов во внешнеполитической стратегии стала военная интервенция США в Ираке 2003 года. Военные цели были достигнуты, но сопровождались значительными репутационными потерями, а также снижением доверия среди международного сообщества. Данный пример демонстрирует слабость односторонних подходов. Доминирование «жестких» инструментов при слабой поддержке «мягкой силы» подрывает долгосрочную эффективность результатов. Осмысление подобных кейсов привело к формированию комплексных алгоритмов действий, что составляет базис и востребованность теории «умной силы».

Проведённое исследование позволяет утверждать, что в условиях международной среды XXI века происходит перемена в понимании концепции «мягкой силы»: она трансформируется из относительно прямолинейного инструмента в сложную, многофакторную категорию. Изменение структуры международных отношений не только отменило монополию применения «мягкой силы», но и размыло границу между «мягкими» и «жесткими» инструментами влияния. Данный вывод подчеркивает факт снижения объяснительного потенциала классической модели, трактующей «мягкую силу» как альтернативу принуждению.

Выводом сравнительного анализа национальных моделей США, КНР и РФ становится тезис о «мягкой силе» как о стабильном и постоянном инструменте внешней политики государства, вне зависимости от целеполагания, ресурсов и стратегий актора.

Научный вклад данной статьи выражается в утверждении «умной силы» как фундаментальной аналитической рамки, а не просто эволюционного этапа концепции Джозефа Ная. Автор исходит из того, что для внешней политики XXI века данный инструмент становится необходимостью, поскольку традиционное противопоставление «мягких» и «жестких» методов воздействия в их изолированном виде более не обеспечивает успешное достижение внешнеполитических целей.

Список литературы:

1. Ильина Ю.И. Инструменты политики «мягкой силы». – М.:Гуманитарные науки. Вестник Финансового университета, 2025. – №15(1). – С.6-18.
2. Макаревич Э.Ф. Структура и возможности мягкой силы. - М.: Вестник МГЛУ. Общественные науки, 2017. – 28с.
3. Михайловская О. Г. Технологии «электронной демократии» в современных политических практиках // Развитие политических институтов и процессов: материалы Международной научно-практической конференции. — Омск: Омский государственный университет, 2021. — С. 24–30.
4. Най Дж. Антикризисная демократизация. – М.: Коммерсантъ, 2006. – 12 с.
5. Campbell K., O’Hanlon M. Hard Power: The New Politics of National Security // Basic Books. New York, 2007. – P. 267.
6. Nye J. Soft power: The means to success in world politics // Public Affairs. New York, 2004. – P. 136.
7. Nye J., Goldsmith J. L. The Future of Power // Public Affairs. New York, 2011. – P. 45–52.
8. Най Дж. «Мягкая сила» и американо-европейские отношения [Электронный ресурс]. - URL: https://smartpowerjournal.ru/soft-power/(дата обращения 10.12.2025).
9. Най Дж. Умная сила [Электронный ресурс]. – URL: https://www.huffpost.com/entry/smart-power_b_74725 (дата обращения 10.12.2025).
10. Най Дж. Get smart: сочетание жесткой и мягкой силы [Электронный ресурс]. – URL: https://www.gocivilairpatrol.com/media/cms/Get_Smart_791B7B73109AA.pdf (дата обращения 10.12.2025).