ПРАВОВОЙ РЕЖИМ ЦИФРОВЫХ АКТИВОВ И КРИПТОВАЛЮТЫ В РОССИЙСКОМ ЧАСТНОМ ПРАВЕ

АННОТАЦИЯ

В статье анализируется правовое регулирование цифровых активов в России через призму частного права. На основе Гражданского кодекса РФ, Федерального закона № 259‑ФЗ и последующих нормативных актов (включая законы 2024 г. о майнинге и внешнеторговых расчётах) рассматривается эволюция подходов от запретительной модели к признанию криптовалюты имуществом. Автор исследует доктринальные классификации (цифровая валюта, криптоактив, криптовалюта), проблематику квалификации сделок, обеспечения обязательств (залог), наследственных и семейных правоотношений, а также налоговый и комплаенс-аспекты. Особое внимание уделяется сопоставлению с зарубежными моделями (MiCA) и соотношению частных криптовалют с цифровым рублём. Делается вывод о незавершённости формирования единого частноправового режима цифровых активов и необходимости риск-ориентированного регулирования, сочетающего публичные ограничения с защитой прав участников гражданского оборота.

Ключевые слова: цифровые активы, криптовалюта, частное право, объекты гражданских прав, правовой режим, цифровой рубль, сделки.

Правовое регулирование цифровых активов и криптовалюты в России формируется на стыке публичного и частного права, однако именно частноправовое измерение сегодня определяет устойчивость гражданского оборота и предсказуемость имущественных отношений участников цифровой экономики [2, с. 22–24; 4, с. 258–259]. Законодательные и доктринальные дискуссии отражают переход от первоначальной идеи полного запрета криптовалют к поиску такой модели, которая позволила бы признать за ними статус объекта гражданских прав, не подрывая при этом монополию государства на денежную эмиссию и не создавая угроз финансовой стабильности. Базой для этого поворота стал Федеральный закон от 31 июля 2020 г. № 259‑ФЗ, закрепивший понятия цифровых финансовых активов и цифровой валюты, но оставивший широкий спектр вопросов регулирования на усмотрение правоприменителя и дальнейших законодателя [1, с. 67–69; 3, с. 91–92].

Терминологическая конструкция закона № 259‑ФЗ изначально была ориентирована на разграничение цифровых финансовых активов как особого вида цифровых прав и цифровой валюты как набора электронных данных, не являющихся ЦФА и используемых в качестве средства платежа [2, с. 23–25; 4, с. 259]. В доктрине отмечается, что такое деление отражает попытку отделить регулируемый сегмент токенизированных прав, выпускаемых в признанных информационных системах, от децентрализованных криптовалют, функционирующих в распределённых реестрах без единого эмитента [2, с. 24–26]. Вместе с тем законодательное определение цифровой валюты оказалось излишне абстрактным. Оно не фиксирует ни степень децентрализации инфраструктуры, ни характер экономической функции актива, из‑за чего в один нормативный «коридор» попадают и классические криптовалюты, и часть стейблкоинов, и иные гибридные инструменты [2, с. 24–27; 4, с. 259–260]. Неопределённость трансформируется в частноправовую плоскость, затрудняя квалификацию соответствующих объектов как имущества и выбор применимого режима их оборота.

Наиболее разработанную модель терминологического и классификационного подхода к цифровым активам предлагает концепция, согласно которой необходимо разграничивать цифровую валюту, криптоактив и собственно криптовалюту как три взаимосвязанных, но не тождественных феномена [2, с. 28–30]. Цифровая валюта в таком понимании охватывает как государственные цифровые валюты центральных банков, так и иные цифровые формы стоимости, способные выполнять платёжную и расчётную функции при условии установления соответствующего правового режима [2, с. 29–30]. Криптоактив определяется как любой цифровой объект, создаваемый и обращающийся с использованием криптографических методов и технологий распределённого реестра, при этом его экономическое назначение может быть инвестиционным, утилитарным или платёжным [2, с. 28–29]. Криптовалюта же понимается как децентрализованная цифровая форма денег, не обеспеченная традиционными активами, функционирующая в открытой одноранговой сети и предназначенная прежде всего для обмена и накопления [2, с. 28–30]. Предлагаемая триада позволяет описать как частные криптовалюты, так и цифровой рубль, выводя их в разные регуляторные контуры и тем самым приближая российскую терминологию к подходам MiCA и другим зарубежным актам [2, с. 29–30; 4, с. 260–261].

Классификационные схемы, разработанные в современной литературе, демонстрируют, что одноступенчатое деление криптовалют по единственному критерию уже не отражает фактическое состояние рынка [2, с. 25–27]. Предлагается учитывать, как минимум технологические характеристики, экономическую функцию и правовой статус актива [2, с. 25–26; 4, с. 259–261]. На технологическом уровне разграничиваются нативные криптовалюты со своим блокчейном, токены, выпускаемые на базе существующих платформ, и производные цифровые инструменты. На экономическом уровне выделяются платёжные, инвестиционные, служебные и стейблкоины, причём большинство конкретных проектов обладает гибридной природой, совмещая несколько функций [2, с. 26–27]. С точки зрения права различаются цифровые финансовые активы как цифровые права, криптовалюты как «иное имущество» и иные цифровые объекты, пока не получившие прямого нормативного закрепления, например, NFT и непередаваемые токены [4, с. 259–261]. Для российского частного права такая многоуровневая классификация важна тем, что она позволяет на уровне доктрины задать набор критериев, от которых в дальнейшем может зависеть объём вещно‑правовой защиты, допустимость обеспечительных конструкций и режим обращения соответствующих активов.

Нужно отметить, что для частноправового режима цифровых активов имеет важность вопрос о том, признаются ли криптовалюты имуществом и, следовательно, объектами гражданских прав в смысле статьи 128 Гражданского кодекса Российской Федерации [1, с. 68–69; 3, с. 95–96]. Первоначальное отрицание такого статуса сменилось более взвешенным подходом: в судебной практике до принятия закона № 259‑ФЗ появились решения, в которых криптовалюта включалась в конкурсную массу должника как иное имущество, исходя из её экономической ценности и возможности индивидуализации [3, с. 95–96]. Впоследствии, после внесения изменений в гражданское и налоговое законодательство, была закреплена императивная квалификация цифровой валюты как имущества для целей налогообложения и отдельных гражданско‑правовых институтов [3, с. 90–91]. Такой поворот фактически подтвердил, что владение криптовалютой рождает имущественный интерес, подлежащий правовой защите, хотя содержание этого интереса выражается не в традиционных вещных правах, а в специфическом комплексном правомочии распоряжения доступом к записи в распределённом реестре [4, с. 259–260].

Закрепление за цифровой валютой статуса имущества не сняло всех вопросов о её частноправовом режиме. В плоскости обязательственного права остро встаёт проблема квалификации сделок, в которых криптовалюта используется как предмет исполнения или как расчётный инструмент [1, с. 69–70; 3, с. 91–93]. Запрет закона № 259‑ФЗ на использование цифровой валюты в качестве законного средства платежа внутри России не устраняет возможности договорного признания криптовалюты эквивалентом иного имущества, однако такие конструкции оказываются уязвимыми, когда дело доходит до судебной защиты. Анализ материалов судебной практики показывает, что суды по‑разному оценивают требования о взыскании задолженности в криптовалюте: одни решения исходят из возможности истребования эквивалентной суммы в рублях по рыночному курсу, другие, напротив, указывают на недопустимость обращения к нелегальному средству платежа [3, с. 95–97]. Отсутствие единообразия прямо связано с тем, что законодатель не определил, каким образом ограничения публичного режима цифровой валюты отражаются на допустимости и действительности частноправовых сделок.

Вопрос о месте цифровых активов в системе обеспечительных механизмов также пока не получил нормативного разрешения, хотя в литературе подчёркивается потенциал криптовалют и токенов в качестве предмета залога и иного обеспечения исполнения обязательств [2, с. 29–30; 4, с. 260–261]. Для признания залога криптовалюты требуется, по существу, ответить на два вопроса: возможно ли считать её самостоятельной вещью либо иным имущественным правом, и допускает ли технология блокчейна такой режим обременения, при котором сохранится публичность реестра и защищённость добросовестного приобретателя.

Предложения учёных сводятся к тому, чтобы рассматривать криптовалюту как особый вид бездокументарного объекта, на который может устанавливаться оперативный контроль со стороны кредитора через многофакторный доступ к кошельку или посредством смарт‑контракта [2, с. 29–30; 4, с. 261–262]. Однако без внесения специальных поправок в законодательство о залоге и без закрепления процедур реализации таких активов риски оспаривания обеспечительных соглашений остаются высокими.

Значительное влияние на режим цифровых активов в частном праве оказывает эволюция публично‑правовых ограничений и специальных режимов использования криптовалют. Принятие в 2024 г. законов № 221‑ФЗ и № 223‑ФЗ, признания майнинга предпринимательской деятельностью, введения экспериментального порядка использования цифровой валюты во внешнеторговых расчётах радикально изменило контекст, в котором частноправовые отношения с участием криптовалюты развиваются [3, с. 90–92; 4, с. 260–261]. Если ранее криптовалюта в российском праве ассоциировалась преимущественно с рисками отмывания доходов и утечки капитала, то после введения экспериментального режима она стала рассматриваться как инструмент обеспечения устойчивости внешнеэкономических связей в условиях санкций [3, с. 90–92]. Для частного права это означает постепенный отход от идеи полной маргинализации криптовалюты и переход к модели, при которой допустимость тех или иных частноправовых конструкций оценивается сквозь призму функционального назначения операции и наличия соответствующих комплаенс‑процедур.

Налоговый режим цифровых активов формирует важный элемент общего правового статуса их владельцев. Специальные положения о налогообложении доходов от операций с цифровой валютой и майнинга, введённые законом № 418‑ФЗ, окончательно закрепили связь криптовалюты с категорией имущества, одновременно усилив обязанность декларирования и повысив значимость надлежащего учёта сделок [3, с. 90–91]. Это решение соотносится с более ранними дискуссиями о том, подлежит ли криптовалюта включению в конкурсную массу при банкротстве и каким образом оценивать её стоимость при реализации [1, с. 69–71; 3, с. 95–97]. Фискальный подход, в рамках которого криптовалюта рассматривается как объект налогообложения, стимулирует правоприменителя признавать за ней имущественную природу и тем самым косвенно способствует формированию единообразной гражданско‑правовой практики. В то же время усиление налогового контроля и введение порогов отчётности усиливают риски для участников оборота, не готовых к полному раскрытию информации о своих цифровых активах.

Важной составляющей режима цифровых активов в российском частном праве является соотношение частных криптовалют с цифровым рублём как формой государственной цифровой валюты центрального банка. Доктрина обращает внимание, что запуск цифрового рубля и наделение Банка России статусом оператора соответствующей платформы формируют «жёсткую» конкуренцию между государственной и частной цифровой валютой [3, с. 89–90; 4, с. 260]. С точки зрения частноправовых отношений цифровой рубль представляет собой электронную форму национальной валюты, обращающуюся в рамках кредитно‑финансовой системы и подчинённую общему режиму денежных средств на банковских счетах [3, с. 89–90]. В отличие от криптовалют цифровой рубль изначально включён в нормативную систему платёжных средств, обеспечен государственными гарантиями и встроен в механизмы публичного контроля. Это снижает риски для частных субъектов, но одновременно ограничивает пространство автономии, характерное для децентрализованных криптоактивов. Именно поэтому в литературе подчёркивается, что задача российского законодателя состоит не в полном вытеснении частных криптовалют цифровым рублём, а в установлении прозрачных правил сосуществования этих инструментов в системе частноправовых сделок [2, с. 29–30; 3, с. 100–101; 4, с. 261–262].

Анализа заслуживает и влияние цифровых активов на традиционные институты наследственного и семейного права. Вопрос о включении криптовалюты в состав наследства прямо связан с её признанием объектом гражданских прав и с технической возможностью доступа наследников к цифровому кошельку [4, с. 260–262]. Отсутствие специальных норм заставляет суды и правоприменителя прибегать к аналогии с денежными средствами и иным имуществом, однако такая аналогия учитывает не все особенности цифровых активов. В литературе обращается внимание на необходимость разработки правовых механизмов, обеспечивающих сохранность приватных ключей, возможность безопасного их передачи по воле наследодателя и разграничение полномочий наследников и исполнителя завещания в отношении управления криптоактивами [4, с. 260–262]. Аналогичные проблемы возникают при разделе совместно нажитого имущества супругов, когда значительная часть семейных сбережений находится в криптовалюте, доступ к которой контролирует один из супругов. Без учёта этих обстоятельств формальное признание криптовалюты имуществом рискует остаться декларацией, не обеспеченной реальными гарантиями осуществления и защиты прав.

Риски использования криптовалют в противоправных целях и связанные с этим меры финансового мониторинга опосредованно влияют и на частноправовой статус цифровых активов [1, с. 70–71; 3, с. 98–100]. Обязательные процедуры идентификации клиентов, контроль за операциями свыше установленных порогов и возможные блокировки банковских счетов при фиксации операций с криптовалютой формируют для участников оборота дополнительные, которые необходимо учитывать при конструировании частноправовых моделей. Вместе с тем именно развитие технологий комплаенса и правовых механизмов противодействия отмыванию доходов создаёт предпосылки для постепенной «детенизации» криптовалютного рынка и вывода добросовестных операций в правовое поле [1, с. 70–72; 3, с. 98–101]. В литературе подчёркивается, что запретительный подход не способен устранить сами цифровые активы, но лишь выталкивает их в серую зону, тогда как риск‑ориентированное регулирование, напротив, позволяет сочетать защиту финансовой системы с развитием инноваций [1, с. 69–71; 2, с. 30; 4, с. 261–262].

Сопоставление российского регулирования с зарубежными моделями, в особенности с Регламентом ЕС MiCA и практикой государств, признавших криптовалюты допустимым средством расчётов, показывает, что российский подход остаётся более консервативным и фрагментарным [2, с. 25–27; 3, с. 93–94; 4, с. 261–262]. В странах, где криптовалюты рассматриваются как законное платёжное средство или как регулируемый инвестиционный инструмент, частноправовой режим этих активов строится вокруг чётких правил раскрытия информации, лицензионных требований и процедур разрешения споров. В России же, несмотря на признание криптовалюты имуществом, сохраняется запрет на её использование во внутренних расчётах, а многие частные конструкции требуют сложной комбинации аналогии закона и права [1, с. 68–70; 3, с. 92–94]. С точки зрения развития гражданского оборота это означает, что хозяйствующие субъекты и граждане вынуждены действовать в условиях повышенной неопределённости, что особенно критично для долгосрочных инвестиционных и корпоративных проектов с использованием токенизированных прав [2, с. 27–30; 4, с. 261–262].

На основе анализа приведённых источников можно констатировать, что правовой режим цифровых активов и криптовалюты в российском частном праве находится в стадии интенсивного становления и требует системной доработки [1, с. 71–72; 2, с. 30–31; 3, с. 100–101; 4, с. 261–262]. Уже сформулированы доктринальные модели разграничения цифровой валюты, криптоактивов и криптовалют, развивается судебная практика по включению криптовалюты в конкурсную массу и защите прав инвесторов, закреплены специальные налоговые и экспериментальные режимы. Вместе с тем отсутствует единая концепция частноправового статуса цифровых активов, способная связать воедино вещно‑правовые, обязательственные и обеспечительные институты, а также учесть влияние публично‑правовых ограничений. Перспективным направлением видится развитие риск‑ориентированного регулирования, в рамках которого допуск тех или иных частноправовых конструкций с цифровыми активами будет зависеть не от абстрактного запрета, а от характера актива, прозрачности его происхождения и соблюдения процедур защиты прав контрагентов [2, с. 30–31; 3, с. 100–101].

Список литературы:

1. Углицких О. Н. Проблемы легализации криптовалюты в России: законодательные противоречия / О. Н. Углицких, Ю. Е. Клишина // Kant. – 2022. – № 1 (42). – URL: https://cyberleninka.ru/article/n/problemy-legalizatsii-kriptovalyuty-v-rossii-zakonodatelnye-protivorechiya (дата обращения: 02.04.2026).
2. Крупочкин А. В. Криптовалюты и цифровые активы в современной правовой и финансовой системе России: проблемы терминологии и классификации / А. В. Крупочкин, И. П. Хоминич // Мир новой экономики. – 2025. – № 2. – URL: https://cyberleninka.ru/article/n/kriptovalyuty-i-tsifrovye-aktivy-v-sovremennoy-pravovoy-i-finansovoy-sisteme-rossii-problemy-terminologii-i-klassifikatsii (дата обращения: 02.04.2026).
3. Лепшаков К. И. Правовое регулирование криптовалюты в России: от анализа проблем к стратегическим решениям через SWOT-анализ // Право и политика. – 2025. – № 4. – URL: https://cyberleninka.ru/article/n/pravovoe-regulirovanie-kriptovalyuty-v-rossii-ot-analiza-problem-k-strategicheskim-resheniyam-cherez-swot-analiz (дата обращения: 02.04.2026).
4. Сергеев Д. О. Цифровые активы как объект правового регулирования в Российской Федерации / Д. О. Сергеев, В. Е. Костин // Вестник науки. – 2026. – № 1 (94). – URL: https://cyberleninka.ru/article/n/tsifrovye-aktivy-kak-obekt-pravovogo-regulirovaniya-v-rossiyskoy-federatsii (дата обращения: 02.04.2026).