МЕДИАЦИЯ И СУДЕБНОЕ ПРИМИРЕНИЕ: КОНКУРЕНЦИЯ ИЛИ СИНЕРГИЯ ПРОЦЕДУР?

Современное правовое поле, особенно в сфере разрешения споров, переживает период глубокой трансформации. Классическая парадигма, в которой государственный суд безальтернативно выступает вершиной правоприменительной системы, постепенно уступает место более сложной и многогранной модели. В фокусе этой эволюции оказываются два, на первый взгляд, схожих, но фундаментально различных института: судебное примирение и медиация. Их стремительное развитие в правовой практике неизбежно ставит вопрос о характере взаимоотношений: являются ли эти процедуры конкурентами, делящими «рынок» разрешения конфликтов, или же они способны к продуктивному взаимодействию, создавая синергетический эффект, выгодный для всей системы права? Поиск ответа на этот вопрос представляет не только теоретический интерес, но и является насущной практической необходимостью для формирования эффективной, справедливой и доступной системы правосудия.

Актуальность темы сложно переоценить. С одной стороны, суды сталкиваются с постоянно растущей нагрузкой, что ставит под угрозу качество и своевременность рассмотрения дел. С другой стороны, участники споров всё чаще осознают ограниченность чисто судебного, основанного на формальной правоте и жёстком дихотомии «выиграл/проиграл», подхода. В этом контексте и медиация, и судебное примирение позиционируются как инструменты разгрузки судебной системы и повышения удовлетворённости сторон исходом процесса. Однако их параллельное существование в правовом поле порождает закономерную путаницу. Практикующие юристы, судьи и сами стороны зачастую не до конца понимают глубинные различия в философии, методологии и правовых последствиях выбора той или иной процедуры. Это приводит к неэффективному использованию ресурсов, формальному подходу к примирению и, в конечном счёте, к разочарованию в возможностях альтернативного урегулирования споров. Таким образом, чёткое разграничение и одновременно определение точек сопряжения этих механизмов — ключевая задача для дальнейшего развития гражданского и арбитражного процесса.

Новизна предлагаемого анализа заключается в комплексном и сравнительном подходе, выходящем за рамки простого перечисления отличий. Статья ставит целью не просто противопоставить, а вскрыть институциональную логику каждой процедуры через призму четырёх взаимосвязанных критериев. Сравнительная роль судьи и медиатора — это столкновение двух типов нейтральности: нейтральности властного арбитра и нейтральности фасилитатора-организатора диалога. Анализ процессуальных гарантий выявляет конфликт между ценностью публичности, стабильности и предсказуемости (свойственных суду) и абсолютным приоритетом конфиденциальности и гибкости (лежащих в основе медиации). Оценка степени формальности напрямую связана с возможностями для творческих, нестандартных решений. Именно здесь раскрывается принципиальная разница: суд оперирует в поле права и устоявшихся процессуальных форм, в то время как медиация работает в более широком поле человеческих и коммерческих интересов, позволяя конструировать уникальные, взаимовыгодные условия соглашения. Такой многоуровневый анализ позволяет перевести дискуссию из плоскости абстрактных рассуждений о «пользе примирения» в плоскость осознанного процессуального дизайна.

Прежде чем оценивать потенциал конкуренции или синергии, необходимо установить, что именно сравнивается. Категории «медиация» и «судебное примирение» часто используются в правовом дискурсе как взаимозаменяемые или, по крайней мере, родственные. Однако это терминологическое сближение таит в себе существенную риск — риск подмены понятий и, как следствие, неверного применения процедур. Поэтому отправной точкой должен стать догматический анализ, раскрывающий сущностные, а не только формальные характеристики этих институтов. Их правовая природа предопределяет все дальнейшие различия в ролях, гарантиях и возможностях.

Медиация, в её классическом понимании, представляет собой внесудебную (или, точнее, внепроцессуальную в момент начала) процедуру структурированного переговоров с участием нейтрального и независимого посредника-медиатора. Ключевые признаки медиации выводятся не столько из позитивного права (хотя Федеральный закон от 27.07.2010 № 193-ФЗ «Об альтернативной процедуре урегулирования споров с участием посредника (процедуре медиации)» даёт базовые определения, сколько из её философско-методологической основы. Это процедура, по своей сути, частноправовая и консенсуальная. Её истоки лежат не в публичном праве и государственном принуждении, а в автономии воли сторон, в их праве самостоятельно распоряжаться своим конфликтом. Цель медиации — не установление юридической истины и не вынесение обязывающего вердикта, а выработка сторонами взаимоприемлемого, часто внеправового решения, максимально удовлетворяющего их глубинные интересы.

Правовая природа медиации двойственна: с одной стороны, это гражданско-правовая сделка (соглашение о проведении процедуры), а с другой — особый коммуникативный процесс, управляемый профессиональными технологиями. Результат процедуры — медиативное соглашение — является по своей юридической природе гражданско-правовой сделкой, направленной на прекращение обязательства новацией или прощением долга. Его обязательная сила проистекает не из властного акта, а из добровольного волеизъявления сторон, а обеспечивается оно уже в рамках искового производства, если одна из сторон уклоняется от исполнения.

Судебное примирение — это процессуальный институт, неотъемлемая часть гражданского и арбитражного судопроизводства. Его правовая природа целиком определяется нормами процессуального права (гл. 14.1 ГПК РФ, гл. 15 АПК РФ). Это не самостоятельная процедура, а процессуальное действие или этап в развитии дела, инициируемое судом или сторонами, но всегда протекающее под контролем и при активном содействии судьи. Цель судебного примирения, с точки зрения процесса, — завершение дела без вынесения судебного решения, что отвечает задачу процессуальной экономии и разгрузки суда. Однако эта цель достигается в строгих процессуальных рамках. Природа судебного примирения — публично-правовая, поскольку оно реализуется в рамках осуществления государственной функции правосудия. Даже будучи основанным на согласии сторон, этот институт активируется и курируется представителем публичной власти — судьёй. Ключевое последствие такой природы — результат примирения, мировое соглашение, после его утверждения судом превращается в акт правосудия. Утверждённое судом мировое соглашение приобретает силу исполнительного документа, а его содержание становится предметом судебного иммунитета (по общему правилу, его нельзя оспорить по существу). Это уже не просто сделка сторон, а судоустроительный акт, исполнение которого обеспечивается всем аппаратом государственного принуждения.

Сравнительный анализ правовой природы позволяет выявить несколько принципиальных водоразделов:

1. Источник инициативы и контроля. В медиации процесс от начала до конца контролируется сторонами. Медиатор — приглашённый ими мастер коммуникации, который может быть заменён, а процедура — прекращена в любой момент.

В судебном примирении, даже если инициатива исходит от сторон, процедура встроена в судебное заседание, регламентируется судьёй, который определяет её сроки и формат, руководствуясь интересами процесса в целом.

2. Связь с материальным правом. Медиация может сознательно игнорировать юридическую квалификацию отношений, работая с конфликтом на уровне причин и интересов. Судебное примирение всегда происходит в тени будущего судебного решения. Судья, способствуя примирению, обязан оценивать предлагаемые условия на предмет их соответствия закону и отсутствия нарушения прав третьих лиц. Мировое соглашение, противоречащее закону, не будет утверждено. Таким образом, судебное примирение остаётся в рамках права, тогда как медиация часто работает с интересами, выходящими за эти рамки.

3. Процессуальная форма и последствия. Правовая природа медиации как частного процесса обусловливает её конфиденциальность, гибкость форматов (встречи, перерывы, кокусы). Судебное примирение, как часть судопроизводства, в значительной степени публично (хотя АПК РФ и допускает закрытое совещание для выработки условий) и подчинено общим правилам судебного заседания, даже если судья пытается создать менее формальную атмосферу.

4. Роль результата в правовой системе. Медиативное соглашение — это конечная точка частных усилий. Для интеграции в правовое поле и придания ему принудительной силы требуется отдельное действие — обращение в суд для утверждения его в качестве мирового соглашения в рамках искового производства. Утверждённое судом мировое соглашение — это сразу же точка вступления государства в спор, акт, завершающий дело и обладающий силой.

Таким образом, уже на уровне теоретических основ и правовой природы видно, что сравниваются не два варианта одной процедуры, а два различных правовых феномена. Медиация — это, по сути, совершенно иная культура разрешения конфликтов, основанная на партнёрстве, диалоге и выходе за позиционные споры. Судебное примирение — это технология процессуальной экономии в рамках традиционной состязательной модели правосудия, где судья, сохраняя свою арбитральную роль, пытается склонить стороны к компромиссу в границах правового поля. Это фундаментальное различие в природе является основой для последующего сравнения ролей судьи и медиатора, процессуальных гарантий и степени свободы для творческих решений. Признание этого различия — первый шаг к ответу на вопрос о том, могут ли эти разнородные элементы конкурировать или, напротив, образовать устойчивую и эффективную комбинацию. Их взаимодействие напоминает не конкуренцию двух аналогичных инструментов, а скорее поиск алгоритма совместной работы разноплановых механизмов в единой экосистеме урегулирования споров.

Установленные сущностные различия в правовой природе медиации и судебного примирения формируют принципиально разные экосистемы, в которых существуют и действуют эти институты. Переход от теории к сравнению конкретных элементов позволяет перевести дискуссию в плоскость осязаемых процессуальных характеристик, определяющих выбор сторон и конечную эффективность процедуры. Этот анализ демонстрирует, что каждая деталь — от фигуры нейтрального лица до степени дозволенной креативности — логически вытекает из фундаментальной парадигмы, лежащей в основе процедуры. Сравнение по выделенным критериям раскрывает не случайный набор черт, а внутренне согласованные, целостные модели разрешения конфликтов.

Фигура нейтрального участника является, пожалуй, самым наглядным и концептуально значимым отличием. Судья в процедуре судебного примирения, даже временно отходя от роли пассивного арбитра классической состязательной модели, остаётся носителем государственно-властных полномочий. Его нейтральность — это нейтральность беспристрастного оценщика доказательств и интерпретатора норм права. Способствуя примирению, судья действует в рамках процессуальной цели — законного и обоснованного завершения дела. Его инструменты — разъяснение процессуальных последствий, прогнозирование возможного исхода дела на основе представленных материалов, указание на юридические риски каждой из позиций. Даже предлагая компромиссные варианты, судья остаётся в поле права, его предложения так или иначе оцениваются сторонами сквозь призму его авторитета и власти, которую он впоследствии проявит, вынося решение. Здесь сохраняется элемент, пусть и смягчённый, судебного давления в интересах процессуальной экономии, что может как способствовать достижению договорённости, так и порождать формальное, вынужденное согласие одной из сторон.

Медиатор, в свою очередь, принципиально лишён каких-либо властных или административных функций по отношению к сторонам. Его нейтральность — это нейтральность процессуального архитектора и мастера коммуникации. Он не имеет права предлагать, а тем более навязывать варианты решения, оценивать правовые позиции или давать прогнозы по исходу возможного судебного разбирательства. Его ключевая задача — организовать конструктивный диалог, вывести стороны из тупика позиционного торга к обсуждению глубинных интересов, управлять эмоциональным фоном и помогать в генерации собственных, а не навязанных извне, вариантов урегулирования. Власть медиатора — это власть над процессом, но не над содержанием. Его авторитет основывается исключительно на профессиональном мастерстве и способности создать безопасную, конфиденциальную среду для диалога. Это различие кардинально меняет динамику взаимодействия: в медиации стороны несут полную ответственность за результат, что формирует принципиально иную психологию участия и приверженность достигнутым договорённостям.

Данный критерий напрямую отражает конфликт между частноправовым началом медиации и публично-правовой природой судебного примирения. Конфиденциальность — краеугольный камень медиации, закреплённый законодательно. Всё, что происходит в ходе процедуры, включая сам факт её проведения, предложения, признания, документы, подготовленные специально для медиации, не может быть разглашено медиатором или использовано сторонами в судебном процессе в качестве доказательств. Эта абсолютная защита пространства диалога создаёт условия для максимальной открытости, позволяет сторонам без опаски исследовать реальные проблемы, идти на уступки и рассматривать непредсказуемые, а иногда и компрометирующие с формально-правовой точки зрения, варианты решений. Гарантия конфиденциальности — это гарантия безопасности для творческого поиска.

Судебное примирение, как часть публичного судопроизводства, подчинено иным принципам. Доминирующими здесь являются гласность (за исключением случаев, специально предусмотренных законом) и законность. Переговоры, как правило, происходят в судебном заседании, их ход фиксируется в протоколе. Предложения сторон, их позиции на переговорах могут быть впоследствии использованы против них, если примирение не достигнуто. Судья обязан следить, чтобы вырабатываемое мировое соглашение не противоречило закону и не нарушало права и законные интересы других лиц. Эта публичность и правовой контроль, с одной стороны, выступают гарантией от злоупотреблений и кабальных сделок, но, с другой, — существенно сковывают стороны, вынуждая их вести переговоры с оглядкой на судебный протокол и формальные правовые рамки, что сводит на нет возможность для подлинно откровенного и многовариантного диалога.

Формальность или её отсутствие определяют атмосферу, динамику и инструментарий процедуры. Судебное примирение, будучи вплетённым в ткань судопроизводства, наследует его высокий уровень формализации. Оно осуществляется в отведённые процессуальные сроки, в специально предназначенном для этого помещении — зале судебного заседания, с соблюдением определённого регламента. Даже если судья покидает совещательную комнату, чтобы дать сторонам возможность обсудить условия наедине, сама эта возможность является производной от процессуальной нормы. Формализованность создаёт ощущение серьёзности и обязательности, но одновременно порождает психологические барьеры, воспроизводя иерархию «суд — стороны», которая может препятствовать партнёрскому общению.

Медиация, напротив, характеризуется максимальной процессуальной гибкостью. Время, место, продолжительность, количество и порядок встреч определяются исключительно соглашением сторон и медиатора. Встречи могут проходить в нейтральном офисе, в кафе или онлайн; процесс может быть прерван для консультаций, сбора информации или эмоциональной передышки. Медиатор свободен в выборе конкретных техник и приёмов — от совместных заседаний до раздельных встреч, визуализации проблем. Эта гибкость позволяет подстроить процедуру под уникальные особенности конфликта и психологию участников, создавая среду, максимально благоприятную для диалога, что немыслимо в формализованной обстановке суда.

Именно в этом аспекте наиболее ярко проявляется конечная цель и идеологическая разница между процедурами. Судебное примирение ориентировано на достижение компромисса в рамках предмета судебного спора. Условия мирового соглашения, утверждаемого судом, должны быть соотносимы с заявленными исковыми требованиями: уменьшение суммы долга, изменение сроков исполнения, предоставление отступного. Решение остаётся в плоскости первоначального правового конфликта. Его содержание должно быть юридически чётким, безусловным и исполнимым. Креативность здесь ограничена юридической квалификацией сложившихся отношений.

Проведённый сравнительный анализ, демонстрирующий глубинное различие двух моделей, закономерно приводит к ключевому вопросу об их реальном и потенциальном взаимодействии в правовом поле. Существуют ли они в состоянии скрытого или явного противостояния, оттягивая на себя внимание законодателя, ресурсы и доверие сторон, или же способны образовать единую, многоуровневую архитектуру разрешения споров? Ответ не может быть однозначным и лежит в плоскости практической реализации, где проявляются как элементы конкуренции, так и мощный синергетический потенциал. Их соотношение динамично и зависит от уровня правовой культуры, качества процессуального регулирования и осознанности действий профессионального сообщества.

Тезис о конкуренции основан на ряде объективных противоречий, которые могут приводить к конфликту целей и подмене сути процедур.

Медиация, ориентированная на восстановление коммуникации и поиск взаимовыгодных решений, по своей сути является антиподом состязательности. Судебное примирение, даже в своей примирительной функции, остаётся элементом состязательного процесса, где стороны, пусть и ведущие переговоры, по-прежнему мыслят категориями уступок и потерь в рамках судебного спора. Попытка механически перенести медиативные техники в зал судебных заседаний без изменения базовой парадигмы ведёт к профанации: судья, сохраняя властную позицию, не может быть подлинным фасилитатором, а стороны в обстановке публичности и подспудного давления не способны на подлинно открытый диалог. Это создаёт «конфликт экосистем»: каждая процедура оптимально функционирует только в своей среде.

Наиболее серьёзная угроза исходит от попыток интегрировать медиацию в судебный процесс таким образом, что она теряет свои сущностные черты. Назначение судебной медиации в жёсткие процессуальные сроки, давление судьи на стороны с целью «попробовать медиацию», требование немедленного результата — всё это превращает гибкую, сторону-центрированную процедуру в ещё один формальный этап судопроизводства. В такой ситуации медиация становится не альтернативой, а обременительной прелюдией к суду, дискредитируя саму идею консенсусного урегулирования и усиливая недоверие сторон. Происходит не синергия, а поглощение и выхолащивание одного института другим, более мощным и формализованным.

В условиях ограниченной правовой осведомлённости сторон и их представителей возникает простая конкуренция за выбор процедуры. Адвокат, не владеющий навыками работы в медиации, может отговаривать клиента от её использования, видя в этом угрозу своей роли и потенциальную потерю контроля над процессом. Судья, заинтересованный в быстром завершении делопроизводства, может активно продвигать судебное примирение как самый прямой путь, не тратя время на разъяснение преимуществ самостоятельной медиации. В результате стороны лишаются возможности сделать информированный выбор, а процедуры начинают конкурировать не по эффективности, а по уровню административного влияния и привычности для юридического сообщества.

Однако, вопреки указанным рискам, именно осознание фундаментальных различий открывает путь к построению продуманной и эффективной синергии. Взаимодополняемость основана не на слиянии, а на чётком разделении функций и создании «переходных мостов».

Наиболее очевидная форма синергии — предоставление сторонам последовательных опций. Досудебная медиация может исчерпать конфликт до обращения в суд, что является идеальным сценарием с точки зрения сохранения отношений и конфиденциальности. Если медиация не привела к соглашению, стороны сохраняют право на обращение в суд, где у них остаётся возможность судебного примирения. Более того, даже в рамках уже начатого судебного процесса стороны могут по собственной инициативе приостановить производство по делу для проведения внесудебной медиации, получив преимущества полноценной процедуры вне давления процессуальных сроков. Такая модель превращает медиацию и судопроизводство не в конкурирующие, а в альтернативные и последовательные стадии единого процесса управления конфликтом.

Законодатель предусмотрел промежуточный вариант — проведение медиации по направлению суда в рамках примирительных процедур. Ключ к синергии здесь — в обеспечении подлинности процесса. Если суд, не навязывая, а информируя о возможностях, передаёт дело профессиональному медиатору из утверждённого списка, а сам отходит в сторону, сохраняется суть медиации. После завершения процедуры стороны возвращаются в суд либо с проектом мирового соглашения для утверждения, либо для продолжения разбирательства. В этой модели синергия очевидна: суд обеспечивает рамки и придаёт решению обязательную силу, а медиация обеспечивает качественное содержание переговоров. Это классическое разделение труда: создание решения и его легитимация.

Каждая процедура обладает уникальными преимуществами, способными компенсировать недостатки другой. Медиация даёт глубину, конфиденциальность и креативность, но может страдать от дисбаланса власти между сторонами или отсутствия механизма принуждения. Судебное примирение проводится под контролем судьи, который может усмотреть такое неравенство и обеспечить соблюдение формальных гарантий, а утверждённое соглашение сразу является исполнительным документом. Таким образом, медиация обогащает судебное примирение технологиями работы с интересами, а судебное примирение обеспечивает медиативным договорённостям правовую защищённость и устойчивость. Суд, выступая в роли «стража процедуры», может направлять стороны к медиации в сложных, многоплановых спорах, где необходим творческий подход, оставляя за собой формальные, правовые споры, где достаточно компромисса в рамках иска.

Долгосрочный синергетический эффект заключается в постепенном взаимном обогащении. Внедрение медиативных принципов и техник (активное слушание, вопросы на понимание, фокусировка на интересах) в судебную практику, даже в рамках традиционного примирения, способно гуманизировать судопроизводство, сделать его менее формальным и более ориентированным на потребности сторон. Обратный процесс — повышение правовой грамотности медиаторов — позволяет им лучше понимать правовой контекст спора и помогать сторонам формулировать реалистичные и исполнимые соглашения. Это создаёт новую профессиональную среду, где юристы, судьи и медиаторы говорят на общем языке разрешения конфликтов, а не только на языке процессуального противоборства.

Следовательно, дихотомия «конкуренция или синергия» оказывается ложной. В текущих реалиях наблюдается и то, и другое. Конкуренция существует на уровне философских установок и рисков институционального поглощения. Синергия же является осознанной стратегией, требующей точных правовых настроек и высокой квалификации участников.

Ключ к смещению баланса в сторону синергии лежит в чётком процессуальном дизайне, который должен:

• разграничивать сферы применения процедур, не допуская их подмены;
• гарантировать реальную добровольность и конфиденциальность медиации даже при судебном содействии;
• закреплять обязанность судей и адвокатов предоставлять сторонам полную и нейтральную информацию о всех доступных вариантах урегулирования спора;
• развивать институт профессиональных медиаторов, чья компетенция признаётся юридическим сообществом.

Только при таких условиях медиация и судебное примирение перестанут восприниматься как соперники. Они займут своё место в едином континууме способов разрешения конфликтов: от наиболее гибких и партнёрских (медиация) до наиболее формальных и властных (судебное решение), с судебным примирением в качестве важного гибридного инструмента на стыке этих подходов. Их взаимодействие будет напоминать не борьбу, а слаженную работу разных инструментов в руках опытного дирижёра, где каждая процедура исполняет свою партию в общей симфонии восстановления права и мира.

Проведённый анализ медиации и судебного примирения, основанный на последовательном сравнении их правовой природы, институциональных характеристик и динамики взаимодействия, позволяет сформулировать содержательные выводы, выходящие за рамки простой констатации различий. Итоговое соотношение этих процедур не укладывается в примитивную дихотомию «конкуренция или синергия». Реальная картина оказывается более сложной и продуктивной: это эволюционирующая синергия, существующая в условиях постоянного преодоления рисков институциональной конкуренции и подмены понятий.

Центральный вывод заключается в том, что медиация и судебное примирение представляют собой не альтернативные версии одного подхода, а качественно разные инструменты, предназначенные для решения различных задач в рамках единой, но многоуровневой системы разрешения споров. Их принципиальное различие коренится в противоположности лежащих в их основе парадигм: автономии воли сторон и публичного правоприменения. Медиация является формой частного, сторона-центрированного управления конфликтом, где результат рождается из диалога и ориентации на интересы. Судебное примирение остаётся публичным действием в рамках властной процедуры, где компромисс достигается в тени судебного решения и под контролем носителя государственной власти. Эта базовая дихотома определяет все производные признаки — от роли нейтрального лица до степени допустимой творческой свободы.

С другой стороны, именно осознание и нормативное закрепление этих различий открывает путь к подлинной синергии, основанной на взаимном дополнении. Сильные стороны одной процедуры компенсируют слабости другой. Медиация предлагает глубину, конфиденциальность и креативность, необходимые для разрешения сложных, многогранных конфликтов, особенно в сфере продолженных отношений (семейных, корпоративных, соседских). Судебное примирение, в свою очередь, обеспечивает правовые гарантии, публичный контроль за законностью соглашения и главное — придаёт результату силу исполнительного документа. Последовательное или параллельное их применение создаёт для сторон «дорожную карту» урегулирования: от попытки самостоятельного диалога с помощью медиатора к судебному содействию в достижении компромисса, и лишь в крайнем случае — к арбитральному решению.

Таким образом, перспектива развития видится не в выборе между процедурами, а в построении чёткого и сбалансированного процессуального дизайна.

Окончательный вывод заключается в том, что медиация и судебное примирение в их гармоничном взаимодействии представляют собой важнейший признак зрелой системы права, ориентированной не только на формальное разрешение споров, но и на восстановление социальных связей и эффективное управление конфликтами. Их синергия способна трансформировать культуру правосудия, сместив акцент с противостояния и навязывания воли сильнейшего — на диалог, поиск взаимоприемлемых решений и ответственность сторон за исход их собственного конфликта. Достижение этой цели требует не столько новых законов, сколько системной работы по изменению профессионального сознания, где медиация будет восприниматься не как угроза традиционным институтам, а как их естественный и мощный союзник в деле достижения подлинного, а не только формального, правосудия.

Список литературы:

1. Борисова Е. А. Альтернативное разрешение споров: Учебник / Под A58 ред. Е. А. Борисовой. М.: Издательский Дом «Городец», 2019–416 с.
2. Брук Г. Навязывать медиацию не стоит // Медиация и право. 2009. № 4
3. Шихата И. Правовая реформа. Теория и практика: Учебное пособие / Пер. с англ.; под ред. Н. Г. Дорониной. М.,1998. С.50–51
4. Эрвасти К. Судебная медиация в Финляндии: законодательство и практика применения // Сборник материалов III Международной научной практической конференции «Практика медиации в России: проблемы, трудности решения» / Отв.ред. И. И. Марков, С. К. Загайнова. С.44
5. Тогузаева Е. Н. Медиация: правовые, психологические и коммуникативные аспекты: монография // Русайнс. 2022. 223 с.
6.  Распопова, Н. И. Медиация: учебное пособие для вузов // Москва: Издательство Юрайт, 2023. 222 с.
7. Троссен А. Медиация: альтернатива или нет // Медиация и право. Посредничество и примирение. 2012. № 3(25). — С. 34–42.
8. Кобылинская С. В. Право человека на достойную жизнь как основная ценность социального государства // В сборнике: Научное обеспечение агропромышленного комплекса. Сборник статей по материалам 71-й научно-практической конференции преподавателей по итогам НИР за 2015 год. Ответственный за выпуск А. Г. Кощаев. 2016. С. 386–388.
9. Гринь Е.А. Развитие института медиации в России // В книге: Научное обеспечение агропромышленного комплекса. Сборник тезисов по материалам Всероссийской (национальной) конференции. Ответственный за выпуск А. Г. Кощаев. 2019. С. 353-354.
10. Малышок И. Г., Свойкина Е. Д. Профессиональные медиаторы: да или нет? // Вестник Амурского государственного университета. Серия: Гуманитарные науки. 2017. № 78. С.86–88.
11. Исаенкова О. В. Перспективы примирительных процедур после вступления в силу Федерального закона от 28 ноября 2018 г. № 451-ФЗ // Примирительные процедуры в цивилистическом праве и судопроизводстве / Сборник материалов Международной научно-практической конференции 26–27 апреля 2019 г., Санкт-Петербург. Часть 1. Под общ. ред. П. П. Очередько, А. Н. Кузбагарова, С. Ю. Катуковой / Северо-Западный филиал ФГБОУ ВО «Российский государственный университет правосудия», — Спб..: Астерион, 2019. С.95–101.