Телефон: 8-800-350-22-65
Напишите нам:
MAX:
WhatsApp:
Telegram:
Прием заявок круглосуточно
График работы офиса: с 9:00 до 23:00 Нск (с 5:00 до 19:00 Мск)

Статья опубликована в рамках: CX Международной научно-практической конференции «История, политология, социология, философия: теоретические и практические аспекты» (Россия, г. Новосибирск, 02 ноября 2026 г.)

Наука: История

Секция: История России

Скачать книгу(-и): Скачать книгу

Библиографическое описание:
Улыбина А.В. ОТРАЖЕНИЕ ВОИНСКИХ ТРАДИЦИЙ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ А.В. СУВОРОВА: ИСТОРИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ // История, политология, социология, философия: теоретические и практические аспекты: сб. ст. по матер. CX междунар. науч.-практ. конф. № 11(91). – Новосибирск: СибАК, 2026. – С. 24-35.
Проголосовать за статью
Дипломы участников
У данной статьи нет
дипломов

ОТРАЖЕНИЕ ВОИНСКИХ ТРАДИЦИЙ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ А.В. СУВОРОВА: ИСТОРИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ

Улыбина Анастасия Вячеславовна

преподаватель Уфимский университет науки и технологий (Нефтекамский филиал), РФ, г. Нефтекамск

REFLECTION OF MILITARY TRADITIONS IN THE ACTIVITY OF A.V. SUVOROV: A HISTORICAL ANALYSIS

В статье анализируется, каким образом в полководческой практике и в системе обучения войск А.В. Суворова (1730–1800) воспроизводились и обновлялись воинские традиции. Актуальность темы определяется приближением 300-летия со дня рождения полководца (2030 г.) и запросом современной системы военного и патриотического воспитания на проверенные модели передачи боевого опыта. Источниковую основу составили документы полководца, текст «Науки побеждать» (1795–1796 гг.), мемуары эпохи и классическая историография XIX–XX вв. Автор рассматривает традицию не как набор церемоний, а как рабочую систему трёх уровней — нормативного, воспитательного и символического — и показывает, что у Суворова каждый уровень подтверждался практикой: правило проверялось боем, а бой становился материалом для нового правила. На материале сражения при Рымнике (1789), штурмов Измаила (1790) и Праги (1794), Итальянского и Швейцарского походов (1799) выделены устойчивые элементы суворовской школы: внезапность, концентрация сил, штыковой удар, взаимодействие родов войск, сознательная дисциплина и забота о солдате. Отдельно разобрано противоречие между декларируемым милосердием к безоружным и жестокостью штурмов, характерной для военных обычаев XVIII в. Сделан вывод: воинская традиция сохраняется не через афоризмы, а через институты обучения и этические ограничения.

The article analyses how military traditions were reproduced and renewed in the military practice and in the system of troop training of A.V. Suvorov (1730–1800). The sources are the commander's documents, the text of “The Science of Winning” (1795–1796), memoirs of the epoch and classical historiography of the 19th–20th centuries. Tradition is treated not as a set of ceremonies but as a working three-level system — normative, educational and symbolic — and it is shown that in Suvorov's practice each level was verified by combat. On the material of Rymnik (1789), the assaults of Izmail (1790) and Praga (1794), and the Italian and Swiss campaigns (1799) the stable elements of his school are identified: surprise, concentration of force, the bayonet blow, interaction of arms, conscious discipline and care for the soldier. The contradiction between the declared mercy to the unarmed and the cruelty of assaults, characteristic of the military customs of the 18th century, is examined separately. The conclusion: military tradition is preserved not through aphorisms but through institutions of training and ethical constraints.

Введение

Разговор о воинских традициях обычно начинается с афоризмов. «Тяжело в ученье — легко в походе», «пуля — дура, штык — молодец», «сам погибай, а товарища выручай» известны едва ли не каждому, кто слышал о А.В. Суворове. Между тем афоризм — лишь верхний слой традиции, её удобная для запоминания оболочка. Под оболочкой лежит более сложная конструкция: взгляды на то, как обучать войска, как строить отношения командира и солдата, как вести бой и как обращаться с побеждённым противником.

Актуальность темы связана с двумя обстоятельствами. Первое календарное: в 2030 г. исполняется 300 лет со дня рождения полководца, и к этой дате уже готовятся. Второе практическое: современные системы военного и патриотического воспитания обращаются к суворовскому наследию чаще на уровне символики — имя на знамени, мемориальная доска, цитата в лекции. В тени остаётся главное — механизм, благодаря которому суворовская школа действительно работала и воспроизводилась в войсках десятилетиями.

Биография Суворова изучена подробно: труды А.Ф. Петрушевского [1] и Д.А. Милютина [2] задали фактографическую основу, М.И. Богданович и Н.П. Михневич рассмотрели операции полководца в контексте развития военного искусства [3; 4], в советской историографии сложилась традиция изучения «суворовской школы» как целостной системы — в работах Л.Г. Бескровного [5], Е.А. Разина [6], И.И. Роступова [7]. Хуже изучен традициеведческий аспект: как взгляды полководца закреплялись в практике, что именно передавалось следующим поколениям офицеров и что при передаче утрачивалось.

Цель статьи — выявить, как воинские традиции отражались в деятельности Суворова, и определить, какие элементы его системы являются собственно традицией, то есть воспроизводимым и передаваемым опытом, а какие остаются личным достижением полководца. Отсюда три задачи: уточнить содержание понятия «воинские традиции» применительно к русской армии XVIII в.; проанализировать «Науку побеждать» как нормативное ядро традиции; проследить, как эти нормы реализовывались в кампаниях 1789–1799 гг. и наследовались в XIX–XXI вв. Методологическую основу составляют историко-генетический подход и сравнительно-исторический анализ, позволяющий соотнести суворовскую практику с прусской и общеевропейской.

1. Понятие воинских традиций и особенности их бытования в XVIII веке

Под воинскими традициями здесь понимаются устойчивые, повторяющиеся формы воинской деятельности и связанные с ними ценностные представления, передающиеся от поколения к поколению через уставы, обучение, ритуал и личный пример командира. Такое определение позволяет различать три уровня. Нормативный охватывает способы ведения боя и правила службы — то, что записано в уставе. Воспитательный определяет отношения внутри коллектива: как командир обращается с подчинёнными, что считается допустимым наказанием, как содержится раненый, как хоронят убитых. Символический включает знамя, присягу, почести, памятные даты — всё, что формирует у солдата чувство принадлежности к части и к армии.

Для XVIII столетия соотношение этих уровней было особым. Регулярная русская армия получила развитые уставы — Воинский устав 1716 г., устав 1755 г., прусско-ориентированные установления 1796 г., — однако устав не покрывал всей практики. Между его строкой и поведением полка на поле стояла фигура командира, и от него зависело, чему реально учили солдата: парадному шагу или действиям в рассыпном строю, шагистике или глазомеру. Поэтому традиция жила не столько в документе, сколько в «школе» — устойчивом круге приёмов и представлений, который командир передавал офицерам, а те — дальше. Суворов не просто добился успеха: он сознательно описал свою систему и сделал её воспроизводимой, превратив частный опыт в текст, пригодный для передачи.

Следует оговорить границы источниковой базы. Основу работы составили четыре группы материалов: документы полководца в четырёхтомном издании [8] — приказы, рапорты, записки, распоряжения по хозяйственной части; «Наука побеждать» [9], соединившая тактическое учение с обращением к солдату; мемуары современников, в частности наблюдения Ш. Массона, человека стороннего и потому фиксировавшего бытовые детали, которые русские авторы считали недостойными внимания [10]; историография XIX–XX вв., которая одновременно служит источником и объектом критики, поскольку, создавая образ «русского Марса», усиливала одни черты и сглаживала другие [1; 7]. Общий контекст эпохи охарактеризован в курсе В.О. Ключевского и обобщающих работах по истории России XVIII в. [11; 12].

Важно обозначить и контекст, в котором существовала суворовская традиция, — конфликт двух моделей обучения войск. Одна, условно «прусская», строила армию вокруг точности построений и единообразия приёмов; её идеалом был плац, где сотни людей действуют как один механизм. Другая исходила из приоритета полевой задачи: строй нужен для боя, а не бой для строя. Конфликт не был умозрительным: после восшествия Павла I на престол в 1796 г. армия стала перестраиваться по прусскому образцу, и Суворов, к тому времени фельдмаршал, оказался в опале — в 1797 г. он был отправлен в имение Кончанское. То, что полководец вернулся в армию в 1799 г. и провёл две самые известные кампании уже после этого столкновения, придаёт его системе дополнительный вес.

2. «Наука побеждать» как нормативное ядро традиции

Текст, известный под названием «Наука побеждать», сложился к 1795–1796 гг. и представляет собой не трактат, а рабочую инструкцию, соединившую тактическое учение с «словесным поучением» солдатам, изложенным короткими, легко запоминающимися фразами [9]. Форма выбрана не из литературных соображений: армия была в значительной части неграмотной, и всё, что должно было дойти до рядового, требовало устной передачи. Афоризм оказывался оптимальным носителем инструкции — он краток, ритмичен, воспроизводится без бумаги и содержит не только указание, но и обоснование.

Содержательное ядро текста образуют три требования — глазомер, быстрота, натиск. Глазомер означает способность командира верно оценить местность, силы противника и собственные возможности, то есть требование аналитической работы перед боем. Быстрота — способность перемещаться и принимать решения раньше противника, что при господстве линейной тактики давало решающий выигрыш. Натиск — доведение атаки до конца, причём завершающим средством признавался штыковой удар, который Суворов противопоставлял перестрелке на дистанции. Триада не является открытием полководца: сходные идеи высказывались и до, и после него. Своеобразие в жёсткой связке элементов: оценка без быстроты бесполезна, быстрота без натиска не приносит результата, а натиск без оценки превращается в безрассудство.

Не менее важна вторая опора системы — требование, чтобы солдат понимал смысл своих действий. Формула «каждый воин должен понимать свой манёвр» противостояла практике механического исполнения команд. Следствия были конкретны: командир обязан объяснять задачу, а не только подавать команду; учение должно воспроизводить условия боя, а не условия плаца. Отсюда сквозные атаки, ночные марши, отработка штурма на макетах валов и рвов. Требование учить войска тому, что придётся делать в действительности, повторённое в десятках приказов, стало устойчивой нормой.

Третья опора — отношение к солдату. Здесь суворовская традиция наиболее уязвима для упрощений: речь не шла об отмене сословных различий или телесных наказаний, армия XVIII в. оставалась армией своего времени. Однако в приказах полководца последовательно проводится мысль, что требовательность не равна жестокости. Он настаивал на исправном довольствии, своевременном отдыхе, заботе о раненых и больных, на том, чтобы солдат был обут и накормлен до боя, а не после него. Хозяйственные распоряжения, зафиксированные в документах [8], показывают, что эта сторона занимала у Суворова больше места, чем принято думать: значительная часть переписки посвящена провианту, госпиталям и обозам.

Из этой установки вырастает и требование взаимной выручки. Формула «сам погибай, а товарища выручай» означает, что коллектив первичен по отношению к личной безопасности, — это отличает суворовскую традицию от чисто дисциплинарной модели, где солдат подчиняется приказу, но не отвечает за соседа. Взаимовыручка требует доверия, а доверие — чтобы командир разделял с подчинёнными тяготы: Суворов появлялся перед войсками в простом солдатском мундире, спал на сене, ел солдатскую кашу, и эти детали, описанные современниками, работали на ту же систему, что и приказы. Оформив этот опыт в правила, он передал не приёмы, а способ мышления, — поэтому его текст смог стать школьным документом для офицеров, никогда не служивших под его началом.

3. Воинские традиции в боевой практике 1789–1799 годов

Проверка нормы практикой — главный критерий, по которому можно судить, была ли суворовская система традицией или декларацией. Материал для неё дают четыре кампании.

Сражение при Рымнике (сентябрь 1789 г.) стало примером концентрации и инициативы. Русский корпус Суворова соединился с австрийским корпусом принца Кобургского перед лицом значительно превосходящей по численности османской армии. Вместо ожидания подкреплений Суворов настоял на наступательном решении и, совершив ночной марш, атаковал противника в трёх колоннах, обеспечив взаимодействие пехоты, кавалерии и артиллерии. Итогом стал разгром османской армии; за это сражение полководец получил титул графа Рымникского и орден Святого Георгия первой степени [1; 7]. Для истории традиции важны не награды, а воспроизводимость приёма: сочетание ночного марша, внезапности и согласованного удара будет повторяться и позже.

Штурм Измаила (декабрь 1790 г.) считается образцом подготовки к штурму крепости. Измаил был укреплён по требованиям современной фортификации и считался крепостью, которую невозможно взять открытой атакой; предшествовавшие попытки медленной осадой успеха не принесли. Суворов поступил иначе: организовал обучение войск на местности, где были воспроизведены вал и ров, добился от подчинённых понимания их задач в колоннах, а затем провёл штурм ночью, лишив оборонявшихся возможности определить направление главного удара [2; 1].

Штурм Праги (ноябрь 1794 г.), предместья Варшавы, показал другой аспект той же системы — умение действовать против укреплённого противника в городских условиях и быстро использовать результат победы в политических целях [13; 1]. Вечером накануне приступа войскам был зачитан приказ полководца, в котором рядом с требованием стремительности прямо оговорены пределы допустимого: «В дома не забегать, просящих пощады — щадить, безоружных не убивать, с бабами не воевать, малолетков не трогать» [14]. Эпизод важен и тем, что в нём проявилась характерная черта школы: предельная концентрация усилий в короткий срок вместо длительной подготовки, дававшей противнику время на контрмеры. Политический результат оказался непосредственным: сопротивление повстанцев было сломлено, и Варшава капитулировала [14].

Кампании 1799 г. — Итальянский и Швейцарский походы — стали наиболее полным выражением системы. В Италии Суворов действовал против французских войск, навязывая сражение в выгодный для себя момент: при Треббии (июнь 1799 г.) он добился успеха за счёт изматывающих маршей и непрерывного давления на истощённого противника, при Нови (август 1799 г.) — за счёт настойчивости в атаке укреплённой позиции [15; 2; 7]. Швейцарский поход (сентябрь–октябрь 1799 г.), переход через Альпы с боями за Сен-Готард и Чёртов мост, вошёл в историю как пример «науки преодоления»: войска действовали там, где обычные нормы снабжения неприменимы, и успех был достигнут за счёт дисциплины на марше, распорядительности офицеров и личного присутствия полководца в опаснейших точках [15; 7].

Обобщая, можно выделить элементы, повторяющиеся во всех четырёх кампаниях: захват инициативы до завершения развёртывания противника; концентрация сил на решающем направлении даже при численном превосходстве врага; подготовка войск к конкретной задаче; доведение атаки до штыкового удара; личное присутствие командира там, где решается исход боя. Повторяемость этих элементов и позволяет говорить о традиции, а не о серии удачных импровизаций.

4. Дисциплина, милосердие и отношение к противнику

Наиболее сложный для анализа пласт суворовского наследия — этический. С одной стороны, приказы полководца содержат прямые требования щадить безоружных, прежде всего женщин, детей и стариков, заботиться о раненых пленных, не допускать бессмысленного разорения. Наиболее известен фрагмент приказа на штурм Праги: «В дома не забегать, просящих пощады — щадить, безоружных не убивать, с бабами не воевать, малолетков не трогать» [14]. С другой — штурмы той эпохи по европейским обычаям войны предполагали отдачу города на несколько дней солдатам, а в польской и западной историографии закрепилось выражение «резня в Праге», и пропаганда этого заметно ухудшила отношение европейского общества к России [16]. «Польские очевидцы событий по идее должны были высказаться еще резче. Однако именно подобных свидетельств в источниках до сих пор не могут найти историки, хотя, как минимум несколько сотен свидетелей битвы в Праге сумели в тот же день перебраться через Вислу в Варшаву. Не менее примечательно и то, что видные вожди повстанцев Ян Генрик Домбровский, Юзеф Зайончек и Юзеф Выбицкий достаточно сдержанно отозвались в своих мемуарах об «одном из самых трагических событий в польской истории», тем самым невольно разрушая устойчивые мифологические конструкции» [17].

Фактическая сторона дела восстанавливается по реляции самого Суворова и по запискам участников штурма. В реляции от 7 ноября 1794 г. названо 13 340 убитых поляков и 12 860 пленных, в том числе три генерала и 442 офицера; собственные потери полководец определил в 1 500 с лишним человек, из них 580 убитых [8; 1]. Огромное число пленных (более 13 000) никак не соотносится с заявлениями о жестокости. Если бы сдающихся в плен убивали, в плен бы быстро перестали сдаваться. С другой стороны, соотношение чужих и своих убитых показывает высокий уровень русских солдат (да еще и с А.В. Суворовым во главе).

Не менее показательна дальнейшая судьба пленных: до 6 тыс. ополченцев были распущены по домам, около 4 тыс. человек из регулярных войск отправлены в Киев, а вскоре по просьбе польского короля отпущены и все польские офицеры [14]. Если бы заявления о жестокости были правдой, возвращение пленных к якобы оплакиванию убитых мирных жителей привело бы к восстанию, чего не произошло.

Политический итог оказался обратным тому, какой дала бы продуманная жестокость: уцелевшие польские отряды быстро сложили оружие, Варшава капитулировала, восстание 1794 г. прекратилось [14]. Ожесточение обычно усиливает мобилизацию противника, а не гасит её; здесь этого не произошло, и это служит доводом против версии о насилии как о спланированном средстве. Отдельные эпизоды гибели мирных жителей были следствием боя в городе и того, что «на беду спрятавшиеся в домах жители, не исключая женщин, стали оттуда стрелять…» (Николай Орлов) [цит. по: 25]. Другие аргументы против европейского мифа разбираются в [17].

В контексте европейских обычаев европейская пропаганда сконструировала миф о русской жестокости, чтобы затушевать свою. Обычай отдавать взятый приступом город на разграбление был европейской нормой раннего Нового времени, зафиксированной и в теории законов войны XIX в. [18]: штурм Магдебурга в 1631 г. сопровождался гибелью, по оценкам, около 20 тыс. человек и надолго стал в европейской памяти образцом расправы над городом [19]. Ту же картину дают разграбление Рима в 1527 г. и взятие крепостей в ходе Тридцатилетней войны. Суворов действовал, зная об этой норме, но, в отличие от неё, оставил письменный приказ, ограничивающий насилие, и распорядился о судьбе пленных [19; 14].

Измаил (декабрь 1790 г.) в этом отношении ещё показательнее. По данным, утвердившимся в историографии, турки потеряли более 26 тыс. человек убитыми, в плен взято около 9 тыс., из которых 2 тыс. умерли от ран на следующий день (то есть брали в плен и тяжелораненых, не бросали их на поле боя); русская армия потеряла 1 879 человек убитыми и 2 703 ранеными [8; 2]. Новейшие работы показывают, что цифры требуют осторожности: сопоставление русских и османских документов выявляет значительные расхождения в оценках численности гарнизона и потерь [20; 21].

Отдельный сюжет, без которого этическая оценка остаётся неполной, — невольничья торговля. Придунайские и причерноморские крепости входили в систему османской работорговли, куда попадали захваченные в набегах люди; Измаил как крупный торговый центр был частью этого пространства [22]. Взятие крепости означало не только гибель её защитников, но и прекращение торговли невольниками в этом пункте — сторона события, ясная современникам и обычно опускаемая в работах, которые оценивают штурм только по числу жертв.

Из всего этого видно, как в суворовской практике соотносились обычай и ограничение. Когда взятие крепости автоматически означало добычу, требование пощадить мирное население было не отвлечённым гуманизмом, а дисциплинарной мерой: разнузданность солдата, потерявшего контроль, опасна и для самой армии. Ту же логику видно в требованиях к обращению с пленными офицерами — уважение к достойному противнику поддерживало представление о войне как о деле чести. Отсюда и понимание дисциплины: не сумма взысканий, а условие, при котором войско способно решать сложные задачи — ночной марш без отставания, перестроение под огнём, штурм в темноте. Такая дисциплина опирается на понимание задачи и доверие к командиру, а не только на страх наказания; устав вводится приказом, доверие — нет. Это ограничение любой воинской традиции: нормативная часть передаётся документом, человеческая — практикой и личным примером.

5. Наследование традиции: от полковой школы до суворовских училищ

Передача суворовского опыта началась ещё при его жизни. М.И. Кутузов, служивший под началом Суворова, в том числе при Измаиле, усвоил не только тактические приёмы, но и общий принцип — беречь солдата и добиваться результата манёвром, а не истощением войск. В кампании 1812 г. эта линия проявилась в уклонении от генерального сражения в невыгодных условиях и в сохранении армии как главного инструмента войны [5; 12]. Выводить всю стратегию 1812 г. из суворовской школы было бы упрощением, но преемственность в отношении к солдату и к манёвру прослеживается отчётливо.

В XIX в. традиция существовала в двух формах. Практическая: «Наука побеждать» переписывалась и использовалась в полковых школах, её положения входили в учебные пособия. Историографическая: работы А.Ф. Петрушевского, Д.А. Милютина, М.И. Богдановича создали образ полководца, который сам стал частью традиции [3; 2; 1]. Отсюда характерный риск: канонизированный образ начинает жить отдельно от практики, и когда Суворов превращается в набор хрестоматийных цитат, его система теряет главное — требование проверять правило боем.

XX век дал традиции институциональное оформление: в 1942 г. был учреждён орден Суворова, в 1943 г. созданы суворовские военные училища, взявшие имя полководца как символ преемственности [7]. Традиция перестала быть достоянием отдельных офицерских школ и стала элементом государственной системы военного образования. Но институционализация несёт риск ритуализации: имя и символика закрепляются легче, чем содержание, а содержание требует постоянного усилия — обучения, требующего напряжения, и заботы, требующей расходов.

Утверждение, что институциональный путь может закреплять преимущественно символику, нуждается в доказательстве, и оно есть. Во-первых, практическая передача оказалась хрупкой: после 1796 г. официальное обучение было перестроено по прусским уставам, и «Наука побеждать» сохранялась не в полковых программах, а в списках и частной инициативе офицеров, так что тактическое содержание школы приходилось восстанавливать заново [23]. Во-вторых, институты XX в. закрепили именно церемониальную сторону: исследования истории суворовских училищ показывают, что устойчиво воспроизводились строевые и бальные традиции, форма и ритуал, тогда как тактическая подготовка определялась общегосударственными программами и менялась вместе с уставом, ее соотношение с суворовской традицией нуждается в отдельном осмыслении с участием ученых-военных [24]. В-третьих, закономерность видна в эмигрантской педагогике, где воинские традиции передавались через кадетские корпуса, то есть через институт и воспитание, а не через текст [25]. Символика закрепляется институтом быстрее, чем метод: имя на знамени не требует усилий, а метод требует постоянного обучения.

Для современного этапа характерно возвращение интереса к наследию в связи с приближающимся 300-летием. Практическая задача состоит не в увеличении числа цитат, а в сохранении рабочей логики системы: обучение, приближенное к реальным условиям; дисциплина, основанная на понимании задачи; требовательность, соединённая с заботой; ограничение насилия как элемент управляемости. Эти элементы не устарели, поскольку не зависят от технического уровня вооружений.

Выводы

Воинские традиции в деятельности Суворова представляли собой не набор церемоний и не собрание афоризмов, а трёхуровневую систему, в которой нормативный, воспитательный и символический элементы взаимно проверялись практикой. «Наука побеждать» сыграла роль механизма передачи опыта: она перевела частную практику полководца в форму, пригодную для усвоения другими офицерами, и именно это, а не сами по себе победы, обеспечило долгую жизнь суворовской школы.

Кампании 1789–1799 гг. показывают устойчивую повторяемость ключевых элементов системы — внезапности, концентрации сил, подготовки войск под конкретную задачу и доведения атаки до штыкового удара, — что и позволяет квалифицировать эти элементы как традицию, а не как череду удачных импровизаций. Этическая составляющая наследия при этом внутренне противоречива: требования щадить безоружных соседствовали с жестокостью штурмов, характерной для военных обычаев эпохи; исторический анализ должен фиксировать это противоречие, а не затушёвывать его.

Наследование традиции шло двумя путями — через практику полковых школ и через историографию и институты (орден, суворовские училища). Первый сохранял содержание, но был хрупок и держался на частной инициативе офицеров; второй закреплял символику, поскольку институт воспроизводит форму и ритуал быстрее, чем метод [23; 24; 25], что до содержания метода, по мнению автора статьи, вопрос требует дальнейших исследований. Разрыв между этими путями и составляет главный риск для традиции в любую эпоху. Практическое значение сделанных наблюдений связано с подготовкой к 300-летию со дня рождения полководца: юбилей даёт повод не только к мемориальным мероприятиям, но и к разговору о том, какие элементы суворовской системы воспроизводимы сегодня.

Список литературы

  1. Петрушевский А.Ф. Генералиссимус князь Суворов: в 3 т. – СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1884.
  2. Милютин Д.А. История войны 1799 года между Россией и Францией в царствование императора Павла I. – СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1857.
  3. Богданович М.И. История военного искусства и замечательнейших походов. – СПб. – 1853.
  4. Михневич Н.П. История военного искусства с древнейших времён до начала XIX столетия. – СПб. – 1896.
  5. Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XVIII веке. – М.: Воениздат, 1958.
  6. Разин Е.А. История военного искусства: в 3 т. – М.: Воениздат, 1961.
  7. Ростунов И.И. Генералиссимус А.В. Суворов: жизнь и полководческая деятельность. – М.: Воениздат, 1989.
  8. Суворов А.В. Документы. В 4 т. – М.: Воениздат, 1953.
  9. Суворов А.В. Наука побеждать. – М.: Воениздат, 1980.
  10. Массон Ш. Секретные записки о России времени царствования Екатерины II и Павла I. – М.: Новое литературное обозрение, 1996.
  11. Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 5 // Сочинения: в 9 т. – М.: Мысль, 1989. – Т. 5.
  12. Заичкин И.А., Почкаев И.Н. Русская история от Екатерины Великой до Александра II. – М.: Мысль, 1994.
  13. Смитт Ф. Суворов и падение Польши. – СПб., 1866⁠–⁠1867.
  14. Муханов П. Штурм Праги 24 октября 1794 года. – М.: Типография С. Селивановского, 1835.
  15. Итальянский и швейцарский походы Суворова в 1799 году: сборник документов. – М.: Воениздат, 1950.
  16. McLean T. When Hope Bade the World Farewell: British Responses to the 1794 Kościuszko Uprising // The Wordsworth Circle. – 1998. – DOI: 10.1086/twc24043820.
  17. Фадеев Иван. За взятие Варшавы // Историк. – 2025. – № 127. – URL: https://историк.рф/journal/post/7792 (дата обращения: 27.10.2026).
  18. Леер Г.А. Опыт критико-исторического исследования законов искусства ведения войны. – СПб. – 1869.
  19. Wilson P.H. The Destruction of Magdeburg, 1631 // Wilson P.H. The Thirty Years War: Europe's Tragedy. DOI. – Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2009. – DOI: 10.1007/978-1-137-06977-1_11.
  20. Осиповский С.Н. The 1790 storming of Izmail by A.V. Suvorov: contradictions in estimates of the garrison's size and Turkish losses // Манускрипт. – 2026. – Т. 19, № 2. – P. 715⁠–⁠719. – DOI: 10.30853/mns20260095.
  21. Doğanay P. Arşiv Belgeleri Işığında 1790 Tarihli İsmâil (İzmail) Kuşatması // Journal of International Eastern European Studies. – 2024. – Т. 6, № 2. – P. 287⁠–⁠316.
  22. Fisher A. Muscovy and the Black Sea Slave Trade // Canadian-American Slavic Studies. – 1972. – Т. 6. – DOI: 10.1163/221023972X00039.
  23. Богданов А.П. А.В. Суворов: рождение тактики // Научные труды Московского гуманитарного университета. – 2016. – № 4. – DOI: 10.17805/trudy.2016.4.3.
  24. Казанская К. Ballroom Traditions in Suvorov Military Schools // Primary Education. – 2023. – Т. 11, № 6. – P. 44⁠–⁠48. – DOI: 10.12737/1998-0728-2023-11-6-44-48.
  25. Щупленков Н.О. Воинские традиции в системе преемственности воспитания молодого поколения в российской эмиграции // Genesis: исторические исследования. – 2015. – № 2. – С. 77⁠–⁠103. – DOI: 10.7256/2409-868X.2015.2.14125.
Проголосовать за статью
Дипломы участников
У данной статьи нет
дипломов