ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПОДХОДЫ К АНАЛИЗУ МЯГКОЙ СИЛЫ: ОБЗОР И ПРОБЛЕМА ИЗМЕРИМОСТИ

АННОТАЦИЯ

В статье представлен систематический обзор основных теоретических подходов к анализу политики мягкой силы в современной политической науке. Рассматриваются классическая концепция Дж.С. Ная, подходы Я. Меллиссена, А. Вендта, П. Бурдьё, конверсионная модель мягкой силы, а также ключевые международные индексы измерения — Глобальный индекс мягкой силы МВФ и индекс Soft Power 30. Особое внимание уделяется проблеме измеримости эффектов мягкой силы, критике концепции в зарубежном и отечественном научном дискурсе, а также обусловленности ведущих индексов западной обществоведческой парадигмой и перспективам их разработки в русле теории многополярности. Предлагается интегративная аналитическая рамка «ресурс — канал — конверсия — эффект», позволяющая систематизировать существующие подходы и перевести их в операциональные показатели.

ABSTRACT

The article provides a systematic review of the main theoretical approaches to the analysis of soft power in contemporary political science. The classical concept of J.S. Nye, the approaches of J. Melissen, A. Wendt, P. Bourdieu, the conversion model of soft power, and key international measurement indices — the IMF Global Soft Power Index and the Soft Power 30 Index — are examined. Particular attention is paid to the problem of measuring soft power effects, the critique of the concept, the conditioning of leading indices by the Western social-science paradigm, and the prospects for developing indices within the framework of multipolarity theory. An integrative analytical framework "resource — channel — conversion — effect" is proposed.

Ключевые слова: мягкая сила; публичная дипломатия; измеримость мягкой силы; конверсионная модель; индексы мягкой силы; многополярность; символический капитал.

Keywords: soft power; public diplomacy; soft power measurement; conversion model; soft power indices; multipolarity; symbolic capital.

Концепция мягкой силы (soft power), предложенная Дж.С. Наем в 1990 году, остаётся одной из наиболее влиятельных теоретических конструкций в современной политической науке. Понятие было впервые артикулировано в статье в журнале Foreign Policy и получило развёрнутое концептуальное обоснование в монографии «Soft Power: The Means to Success in World Politics» (2004). Най определил мягкую силу как способность государства достигать желаемых результатов посредством привлечения, а не принуждения или финансовых стимулов [1]. Появление данного термина произошло в переломный момент истории международных отношений: концепция стала частью глобального дискурса, призванного осмыслить механизмы влияния в постбиполярном мире.

А.О. Наумов подчёркивает, что концепцию мягкой силы следует рассматривать не как принципиально новую идею, а как результат более ранних теоретических наработок, идейные истоки которых обнаруживаются в работах Н. Макиавелли, А. Грамши и англо-американских специалистов в области политологии второй половины XX века [2, с. 127]. Именно Наю удалось впервые перевести на концептуальный уровень идею о возможности применения государством культурно-идеологических инструментов в качестве альтернативы традиционным военно-силовым [2, с. 124].

Най выделяет три основных источника мягкой силы государства: его культуру (там, где она привлекательна для других), его политические ценности (когда государство следует им как внутри страны, так и за рубежом) и его внешнюю политику (когда она воспринимается как легитимная и обладающая моральным авторитетом) [1]. При этом инструментарий мягкой силы оставляет реципиенту значительную свободу выбора, что отличает её от других видов влияния [3, с. 127]. Н.А. Иваницкая фиксирует, что для концепции характерны субъектно-субъектные отношения, при которых объект воздействия активен и способен применять инструменты мягкой силы в ответ [4, с. 371]. Это указывает на внутреннее противоречие концепции: апеллируя к привлекательности и добровольному выбору, мягкая сила тем не менее остаётся инструментом целенаправленного государственного воздействия.

Продолжая развитие своей теории, Най предложил концепцию «умной силы» (smart power), определив её как разумное сочетание жёсткой и мягкой силы [5, с. 340–341]. О.Г. Леонова фиксирует важную тенденцию: инструменты и технологии реализации политики мягкой силы становятся всё более разнообразными и национально окрашенными, однако концепция мягкой силы, не подкреплённая силовым и экономическим факторами, не способна дать устойчивого результата [6, с. 26–27].

На основе идей Ная в политической науке сложился ряд подходов, расширяющих аналитические возможности концепции. Ян Меллиссен связывает мягкую силу с публичной дипломатией и смещает акцент с ресурсов на инфраструктуру их передачи, подчёркивая роль негосударственных акторов — НКО, университетов и образовательных программ — в выстраивании долгосрочных связей с зарубежными аудиториями [7]. А.П. Ворочков предлагает рассматривать политику мягкой силы в трёх измерениях: нормативном (стратегии, концепции, законодательные акты), организационном (государственные учреждения и НКО) и акционном (конкретные практики — распределение ресурсов, определение приоритетов, методы осуществления проектов) [8, с. 82–84].

Конструктивистский подход Александра Вендта привносит принципиально иное измерение: идентичности и интересы акторов не заданы заранее, а формируются в процессе социального взаимодействия [9, с. 92]. Это означает, что государственные программы мягкой силы не просто транслируют информацию, но создают условия, в которых участник сам конструирует определённый тип идентичности, встраивая личный опыт в систему социальных смыслов. Пьер Бурдьё развивает смежную проблематику через понятие символического капитала — накопленного труда признания, который позволяет влиять без прямого принуждения [10, с. 112]. Символический капитал государства накапливается через личный опыт, превращая страну из абстрактного геополитического образования в пространство личных воспоминаний и связей, что обеспечивает особую устойчивость к внешним информационным воздействиям.

Одна из ключевых проблем теории мягкой силы состоит в том, что наличие ресурсов привлекательности не гарантирует автоматического влияния. О.Г. Леонова фиксирует принципиальные недостатки концепции: в ней не описан механизм создания привлекательности, происходит смешение понятий власти, ресурсов, влияния и технологий, а также не описаны инструменты и способы измерения мягкой силы [6, с. 27]. А.О. Наумов отмечает, что значительная доля критики концепции Ная сводится к невозможности реально оценить степень эффективности влияния носителей мягкой силы на объекты воздействия [2, с. 126]. Ю.И. Ильина фиксирует нормативную двойственность: мягкая сила может применяться как для выстраивания взаимовыгодных культурных связей, так и для манипуляции и ментального программирования [11, с. 6].

В отечественном научном дискурсе концепция получила значительное осмысление. Е.С. Ращенко фиксирует ключевое различие: у Ная главным словом является привлекательность, тогда как в российской трактовке акцент делается на определении мягкой силы как инструментария достижения внешнеполитических целей [12, с. 235]. М.А. Неймарк рассматривает мягкую силу в контексте стремительно меняющейся системы международных отношений, подчёркивая её растущую значимость для государств, не располагающих доминирующим военным и экономическим потенциалом [13]. П.Б. Паршин акцентирует внимание на различных пониманиях категории мягкой силы в рамках американской, российской и дальневосточной культур [14]. М.М. Лебедева фиксирует устойчивую тенденцию к расширительной трактовке понятия в российской науке [15].

Между тем проблема измеримости мягкой силы не является нерешаемой. Дж.М. Галларотти предлагает систематизацию показателей и формулирует их ключевую логику: показатели мягкой силы в совокупности фиксируют все характеристики, обозначающие превосходство нации и превращающие её в магнит, притягивающий контакты из других стран [16]. Галларотти указывает, что существующие инструменты систематически недооценивают реальный потенциал мягкой силы: статистика миграционных потоков, например, не отражает тех, кто хотел бы переехать, но не может в силу визовых, финансовых или политических ограничений. Вместе с тем миграционный показатель требует существенной критической оговорки. Далеко не всякий миграционный поток свидетельствует о внеэкономической привлекательности принимающей страны: значительная его часть исходит из государств, вытесненных на периферию мировой системы разделения труда, и отражает скорее экономическое подавление и отсутствие возможностей на родине, нежели притяжение ценностей и культуры реципиента. Более того, часть мигрантов сохраняет устойчиво негативное отношение к культуре принимающих обществ (что фиксируется, в частности, в дискуссии о проблемах интеграции в Западной Европе), что прямо противоречит логике мягкой силы как добровольного принятия ценностей. Следовательно, миграционная статистика может служить индикатором мягкой силы лишь при условии контроля экономических выталкивающих факторов и анализа установок самих мигрантов, а не одного лишь объёма потоков.

К верифицируемым показателям мягкой силы относятся, во-первых, международные индексы, создаваемые как на основе экспертных оценок и массовых опросов общественного мнения (индексы Soft Power 30 и Global Soft Power Index), так и на основе объективных данных: рейтинги университетов (QS, THE), статистика студенческой мобильности ОЭСР, индексы качества государственного управления и демократии (V-Dem, Всемирный банк). Во-вторых, значимым индикатором служат данные о миграции высококвалифицированных специалистов — показатель, верифицируемый через базы данных ОЭСР и Всемирного банка. В-третьих, показательна приоритизация ценностей в условиях свободного выбора: куда состоятельные люди отправляют учиться детей, гражданство какой страны считается желанным, куда переезжают при наличии альтернатив. Наконец, существуют косвенные культурные индикаторы: кассовые сборы зарубежных фильмов, статистика стриминговых платформ, распределение органических просмотров в социальных сетях, продажи переводной литературы.

Отвечая этим вызовам, МВФ в 2024 году опубликовал рабочий документ «Measuring Soft Power: A New Global Index», в котором С. Чевик и Т. Падилья представили Глобальный индекс мягкой силы (GSPI) на основе 29 показателей, сгруппированных в шесть измерений: коммерческое, культурное, цифровое, образовательное, глобального охвата и институциональное [17]. Авторы прямо признали, что мягкую силу сложно измерить напрямую, а существующие показатели — преимущественно субъективные и не всегда прозрачные — не учитывают её многомерную природу. Индекс охватывает 66 стран за период 2007–2021 годов. Схожую задачу решает индекс Soft Power 30, разработанный Portland Communications совместно с USC Center on Public Diplomacy, строящийся на комбинировании объективных данных с субъективными оценками на основе опросов общественного мнения в 25 странах [18]. По итогам 2019 года первую пятёрку составили Франция, Великобритания, Германия, Швеция и США.

Систематизируя существующие индексы, необходимо зафиксировать их существенное общее ограничение, имеющее методологический и одновременно геополитический характер. Практически все ведущие индексы мягкой силы — GSPI, Soft Power 30 и другие — создаются исследовательскими центрами и организациями со штаб-квартирами в странах Запада и, соответственно, развиваются преимущественно в русле западной обществоведческой парадигмы. Это проявляется не только в институциональной принадлежности их разработчиков, но и в самом наборе показателей: индексы демократии, свободы прессы и качества управления, составляющие значительную долю метрик, опираются на нормативные представления, характерные для либерально-демократической традиции. Как следствие, наблюдаемый в этой сфере плюрализм является скорее методическим, чем парадигмальным: различные индексы конкурируют в способах агрегирования данных, но разделяют общую ценностную рамку определения того, что делает государство привлекательным [22, с. 45].

Данное обстоятельство приобретает особую значимость в контексте теории многополярности. Если привлекательность государства оценивается через универсализированный, но фактически ценностно нагруженный набор западных критериев, то государства, принадлежащие к иным цивилизационным и геополитическим полюсам, оказываются в заведомо проигрышном положении — не в силу реального отсутствия мягкой силы, а вследствие несоответствия их привлекательности принятой шкале измерения [21, с. 118]. Отсюда вытекает перспективная исследовательская задача: разработка индексов мягкой силы в рамках обществоведческих традиций различных мировых полюсов, способных фиксировать привлекательность, апеллирующую к альтернативным ценностным основаниям — суверенитету, традиции, коллективной идентичности, религиозным и цивилизационным ценностям. Формирование методологически конкурирующих систем измерения, отражающих ценностный плюрализм многополярного мира, представляется одним из наиболее значимых направлений дальнейшего развития инструментария оценки мягкой силы.

Принципиальным теоретическим дополнением является конверсионная модель мягкой силы. Мискиммон, О'Лафлин и Розелл указывают на ключевое ограничение традиционного подхода: анализ мягкой силы сосредоточен на ресурсах и возможностях, но не объясняет, как именно влияние возникает [19, с. 71]. Краули-Виньо, Байков и Калюжнова операционализировали этот разрыв, введя аналитическое разграничение между ресурсами мягкой силы — тем, что государство имеет (культура, образование, политические ценности), — и её конверсией — тем, что государство с этим делает: какие институциональные каналы выстраивает, какой опыт создаёт для аудитории, при каких условиях этот опыт трансформирует установки [20, с. 120–140]. Конверсия при этом не является автоматическим следствием наличия ресурсов: она требует правильно выстроенного институционального канала, качественного опыта участника и благоприятного контекста взаимодействия.

На основе проведённого обзора предлагается интегративная аналитическая рамка, объединяющая рассмотренные подходы в единую логику. Классическое определение Ная задаёт базовую формулу: способность достигать желаемого посредством притяжения, а не принуждения. Меллиссен операционализирует её через публичную дипломатию и инфраструктуру передачи. Конверсионная модель Краули-Виньо, Байкова и Калюжновой смещает фокус с вопроса «что есть у государства» на вопрос «при каких условиях это работает». Вендт объясняет механизм конструирования идентичности через взаимодействие. Бурдьё предоставляет социологический инструментарий для анализа устойчивости влияния. Ворочков задаёт институциональное измерение — нормативное, организационное и акционное. Перечисленные подходы не являются взаимоисключающими: они образуют многоуровневую теоретическую конструкцию, в которой ресурсы мягкой силы (Най) транслируются через институциональные каналы (Меллиссен, Ворочков), конвертируются в изменение установок при определённых условиях (конверсионная модель), формируют идентичность через социальное взаимодействие (Вендт) и накапливаются в виде символического капитала (Бурдьё), устойчивого к внешним информационным воздействиям. Эту интегративную логику можно резюмировать формулой «ресурс → канал → конверсия → эффект».

Проблема измеримости, таким образом, не является непреодолимой: международные индексы (GSPI, Soft Power 30), макростатистика ОЭСР и Всемирного банка, а также авторские базы данных программ публичной дипломатии в совокупности позволяют перевести теоретически заданные факторы привлекательности в верифицируемые переменные. Вместе с тем необходимо зафиксировать сохраняющиеся ограничения: атрибуция конкретного эффекта конкретному инструменту остаётся методологически сложной задачей, а временной лаг между воздействием и результатом затрудняет установление прямых причинно-следственных связей. Дальнейшее развитие теории мягкой силы требует эмпирических исследований, способных верифицировать конверсионную модель на конкретных страновых и программных случаях.

Список литературы:

1. Nye J.S. Soft Power: The Means to Success in World Politics. — New York : PublicAffairs, 2004. — 191 p.
2. Наумов А.О. Концепция «мягкой силы» Джозефа Ная в зарубежном научном дискурсе: интерпретация и критика // Государственное управление. Электронный вестник. — 2021. — № 89. — С. 120–145.
3. Nye J.S. Notes for a Soft Power Research Agenda // Power in World Politics / eds. Berenskoetter F., Williams M.J. — London : Routledge, 2007. — P. 162–172.
4. Иваницкая Н.А. Теоретические концепции политики «мягкой силы» в контексте современных международных отношений // StudNet. — 2020. — № 3. — С. 368–376.
5. Най Дж.С. Будущее власти / пер. с англ. — М. : АСТ, 2014. — 448 с.
6. Леонова О.Г. Политика «умной силы» — продукт эволюции «мягкой силы» // Обозреватель — Observer. — 2013. — № 10. — С. 21–33.
7. Melissen J. (ed.) The New Public Diplomacy: Soft Power in International Relations. — New York : Palgrave Macmillan, 2005. — 230 p.
8. Ворочков А.П. Институциональное измерение политики «мягкой силы»: методика анализа и российский опыт // Управленческое консультирование. — 2021. — № 7. — С. 79–92.
9. Wendt A. Social Theory of International Politics. — Cambridge : Cambridge University Press, 1999. — 429 p.
10. Бурдьё П. Практический смысл / пер. с фр. — СПб. : Алетейя, 2001. — 562 с.
11. Ильина Ю.И. Инструменты политики «мягкой силы» // Гуманитарные науки. Вестник Финансового университета. — 2025. — № 15(1). — С. 6–12.
12. Ращенко Е.С. Аналитика концепций политики «мягкой силы» России, Китая и Великобритании // Дискурс-Пи. — 2024. — № 7(76). — С. 230–245.
13. Неймарк М.А. «Мягкая сила» в мировой политике. — М. : Дашков и Ко, 2020. — 272 с.
14. Паршин П.Б. «Мягкая сила» в лабиринте дискуссий. — М. : МГИМО-Университет, 2020. — 218 с.
15. Лебедева М.М. «Мягкая сила»: понятие и подходы // Вестник МГИМО-Университета. — 2017. — № 3(54). — С. 212–223.
16. Галларотти Дж.М. Как измерить «мягкую силу» в международных отношениях // Полис. Политические исследования. — 2020. — № 1. — С. 89–103.
17. Cevik S., Padilha T. Measuring Soft Power: A New Global Index // IMF Working Paper. — 2024. — No. WP/24/212.
18. McClory J. The Soft Power 30: A Global Ranking of Soft Power 2019. — London : Portland Communications; USC Center on Public Diplomacy, 2019. — 74 p.
19. Roselle L., Miskimmon A., O'Loughlin B. Strategic Narrative: A New Means to Understand Soft Power // Media, War & Conflict. — 2014. — Vol. 7. — No. 1. — P. 70–84.
20. Crowley-Vigneau A., Baykov A.A., Kalyuzhnova E. «That'll Teach Them»: Investigating the Soft Power Conversion Model through the Case of Russian Higher Education // Vysshee obrazovanie v Rossii. — 2022. — Vol. 31. — No. 1. — P. 120–140.
21. Русакова О.Ф. Концепт «мягкой силы» в современной политической философии // Научный ежегодник Института философии и права УрО РАН. — 2010. — Вып. 10. — С. 110–120.
22. Филимонов Г.Ю. «Мягкая сила» культурной дипломатии США. — М. : РУДН, 2010. — 212 с.