РОССИЙСКАЯ КУЛЬТУРНАЯ МЕНТАЛЬНОСТЬ: ОСОБЕННОСТИ ВОСПРИЯТИЯ ЦЕННОСТИ ПРАВА

RUSSIAN CULTURAL MENTALITY: PECULIARITIES OF PERCEPTION OF THE VALUE OF LAW

Onishchenko Alexey Alexandrovich

Graduate student of the Department of Social Sciences and Humanities,  Platov South Russian State Polytechnic University (NPI),

 Russia, Novocherkassk

АННОТАЦИЯ

Статья посвящена анализу особенностей восприятия ценности права в контексте российской культурной ментальности. В работе отмечается, что ценность права в российской культурной ментальности носит преимущественно инструментальный характер: право воспринимается не как самостоятельная ценность, а как средство достижения иных целей — социального порядка, защиты слабого или реализации государственной воли.

ABSTRACT

The article is devoted to the analysis of the peculiarities of the perception of the value of law in the context of the Russian cultural mentality. The work notes that the value of law in the Russian cultural mentality is primarily instrumental in nature: law is perceived not as an independent value, but as a means of achieving other goals — social order, protection of the weak, or the realization of the state will.

Ключевые слова: российская культурная ментальность, правовая ментальность, цивилизационно-культурная ценность права, правовой нигилизм, правовой менталитет

Keywords: Russian cultural mentality, legal mentality, civilizational and cultural value of law, legal nihilism, legal mentality

В мировой интеллектуальной традиции вопрос о соотношении права и традиции занимает особое место, поскольку обе категории претендуют на статус предельных оснований социального порядка. Традиция представляет собой исторически сложившийся механизм трансляции нормативного опыта, тогда как право выступает формой рациональной рефлексии и институционализации этого опыта. Их взаимосвязь не является ни простым продолжением, ни тем более тождеством — это диалектическое единство, в котором каждая из категорий выполняет свою незаменимую функцию. В свою очередь связь между традициями, правом и менталитетом представляет собой одну из фундаментальных проблем социальной философии и теории права, поскольку именно в точке пересечения этих трех категорий формируется устойчивый нормативный порядок любого общества.

Исследователи определяют ментальность\менталитет как «глубинные структуры культуры, складывающиеся на протяжении длительного времени и определяющие типологическое, как национально-этническое, так и эпохально-историческое своеобразие цивилизации» [1, с. 197]. Слово «глубинные» в данном контексте ориентирует прежде всего именно на неявный, неосознаваемый элемент, в силу неосознаваемости составляющий неотменяемую, не подверженную критической рефлексии основу культуры. Это обстоятельство делает ментальность/менталитет основой социокультурной идентичности и преемственности общества. Как отмечает А.А. Ковалев, «если культура отличается динамизмом и пластичностью, как бы оформляя фасад («лицо») эпохи, то менталитет статичен и позволяет культуре не распадаться на отдельные фрагменты, а выстраиваться в ясную последовательность значимых периодов жизни нации» [2, с. 67]. А согласно определению правовой ментальности, данной Н.В. Щербаковой, «правовая ментальность — это обозначение общего умственного и психического состояния людей, принадлежащих к одной культуре, возможность по-своему воспринимать окружающий мир и самих себя. Она позволяет выражать устойчивые психические черты по отношению к праву и государственной власти, которые сложились в конкретной правовой культуре. Это, по сути дела, исторически сложившаяся матрица типизаций юридически значимого поведения и правовых оценок, схема смыслопостроений, определяющая правовое мышление, оставаясь полностью неуловимой в рефлексии» [7, с. 23].

Таким образом, ментальность, как цивилизационно-культурная, так и правовая (более частный уровень) составляет незыблемую подоснову общества и культуры, обеспечивая единство во всех исторических изменениях.

Описанные выше факторы способствовали формированию устойчивых черт российской ментальности, сохранявшихся на протяжении столетий, несмотря на множество значимых исторических событий, трансформаций, влияний, институциональных рецепций, культурных травм.

Одной из обоснованных нами выше черт российской культурной ментальности является дефицит выделенности индивидуального начала, составляющий оборотную сторону акцентированных коллективистских ориентаций.  Сильная зависимость индивида от коллектива (исторически – крестьянской общины) сформировалась как результат необходимости общими усилиями противостоять трудностям ведения сельского хозяйства в условиях сурового климата, отдаленности населенных пунктов друг от друга и от центра из-за обширности и недостаточной освоенности территории. Исследователи подчеркивают: «Сложные природные условия порождали у крестьянина скепсис по отношению к собственным усилиям и заставляли дорожить общиной как формой социальной организации, позволяющей выжить. С верой в возможное преображение жизни всегда сочеталась вера в то, что оно может быть достигнуто не отдельным человеком, а коллективно, «всем миром». Иными словами, в русском народе глубоко укореняется традиционная общинная психология» [5, с. 134]. На дорефлексивном уровне это связано с ощущением малозначимости индивида с его ограниченными возможностями на фоне значительно больших возможностей коллектива, преимущественно физических. На уровне осознанности — это высокая ценность коллективной поддержки и ответственности, в которой почти растворяется индивидуальная ответственность. При этом ценность коллективной поддержки существенно выше ценности индивидуальной личности вне зависимости от ее собственных качеств и потенциала. 

Акцент на коллективистские ценности делает приоритетным вопрос об обязанностях индивида перед коллективом, родом, общиной, а не об индивидуальной ответственности личности за нарушение правовых норм.  Инструментом контроля является в такой ситуации обычное право, традиция, жестко регламентирующие социальное поведение индивида в русле доминирования коллективного над личностным. В определенном смысле дефицит выделенности индивидуального начала порождал и слабость гражданского общества: «Русский мыслитель П.Б. Струве писал, что в России не сформировалось гражданское общество, так как основой его могла быть лишь независимая самостоятельная личность» [5, с. 136]. 

Однако не следует ограничиваться рамками взятого в чрезмерно узком смысле понятия гражданского общества, характерного больше для западной общественной мысли. Одной из сущностных черт гражданского общества является экзистенциальное самоопределение, самоуправление граждан. Отсюда логично вытекает более широкая трактовка гражданского общества, такое гражданское общество и более гармонизирует с русской (российской) действительностью.  Князья, цари, императоры поощряли самоуправление (вече, Земские соборы, общины, земства, расширенная семья и др.), формы которого исторически были разными, а какие-то из них просуществовали вплоть до революции. В значительной степени самоуправлением занималась церковь. Вассалы великого князя ведь тоже являлись примерами самоуправления. Проиллюстрировать роль знати в самоуправлении можно, с учетом контекста, с опорой на оригинальное описание обеда у феодала с использованием современных терминов Э. Окшоттом: «Если назвать представителей этого собрания на современный манер, то можно сказать, что на обеде присутствовали сливки общества — ...группа корпоративных руководителей, ведущий архитектор и выдающийся художник, генерал, уважаемый писатель, известная поп-группа и член Верховного суда» [9, с. 25]. Эта традиция сохранялась очень долго, существенно дольше чем в Западной Европе. Как отмечал С. Е. Трубецкой: «Так, за каждодневный стол моего прапрадеда Апраксина никогда не садилось меньше 40—50 человек, а часто и больше...» [10].

Апологеты западной парадигмы утверждают, что якобы происходило растворение индивидуальности в коллективном мире общины, которое имело своей оборотной стороной гипертрофированное могущество ничем не ограниченной государственной власти. Общинный коллективизм, не уравновешенный правовым индивидуализмом, создает иллюзию единства, но на деле лишь маскирует беззащитность человека перед лицом государства. Здесь игнорируют исторические контрпримеры. Например, эпопея с Лжедмитриями, когда народ (в широком смысле) и традиция (традиция непосредственно либо фальшивые ссылки на традицию) очевидно решали больше, чем государственная власть, оказывавшаяся на время в руках того или иного лица.

Скатываясь в неприкрытую политическую пропаганду, утверждают, что исторически сложившаяся культурная близость России и Византии проявилась не только в сакрализации государства и его симфонического сотрудничества с церковью, но и в сходстве общей установки на подавление личностного фактора: «невычлененность личности, подавление тенденций к ее автономизации пронизывают все уровни византийского социокультурного организма. В западной модели фундаментом социальной регуляции становится право: право предстает как высшая социальная ценность и все социальные группы и властные структуры существуют в его рамках. В византийской же модели в основание социальной организации положена иерархия, то есть власть. Власть тоже порождает право, но, будучи источником права, она находится вне права и над правом» [5, с. 136]. В этом смысле зазор между двумя цивилизационными образованиями, основывающимися на едином сакральном ядре христианской традиции, конституировал две разновидности культурной и правовой ментальности. Западный культурный мир, напрямую наследующий античную модель отношения к индивиду и праву, связанную с главенством рациональности, развиваясь в русле этих тенденций и интегрировав в себя христианские сакральные ценности и образцы, якобы сформировал ментальность, отличающуюся глубинным уважением к праву как важнейшему инструменту защиты социального порядка. Исторически западный социум структурировался на основе как вертикали – феодальной иерархии, так и горизонтали – социальных корпораций, и при этом даже в рамках сословного общества право имело большое значение, четко регламентируя права и обязанности представителей разных сословий. В европейской ментальности укоренился комплекс представлений об инструментальном, а не сакральном характере власти, о возможности и праве гражданского общества контролировать власть и даже «отзывать» её посредством расторжения договора с ней, если она действует не во благо общества и с нарушением закона.

Если утверждать «прямую» преемственность от такой древности (античность), то следует проследить и линию наследования. (Мы уже умолчим о том, что античность — это эпоха рабовладения. Вспомним рассуждения известнейших мыслителей того времени о рабстве как о факте «по умолчанию».) Итак, линия преемственности включает войны с беспрецедентными зверствами. Например, Тридцатилетняя война. Введение рабства в колониях. Атомные бомбардировки (виновные не были наказаны, хотя «независимая» судебная ветвь власти на Западе имела уже длительную историю). И многое другое. То есть «красивые» лозунги на практике оборачивались... На Руси (в предельно обобщенном и исторически продолженном смысле этого понятия) такого никогда не было.

В отношении российской ментальности ситуация сложилась совершенно по-другому. Заимствование христианства через посредничество Византии в условиях территориальной и социокультурной отдаленности от античных корней европейской ментальности привело к укоренению на российской почве культурных образцов и ценностных ориентаций, связанных не с рациональностью античного типа, а с духовными достижениями византийского и в целом восточно-православного монашества, ориентирующими на сверхрациональность религиозного поиска, аскетизм и самопожертвование. Как подчеркивает Н.Ф. Медушевская, «с точки зрения православной веры личность должна быть свободна от своей природы, своего «эго», всего того, что препятствует осуществлению в ней образа Божьего. Данное состояние может быть достигнуто только путем отказа от всего эгоистически индивидуального, собственных страстей и самоволия» [3, с. 12].  Сложился ментальный контекст, в котором вся жизнь общества и населения должна была быть полностью подчинена утверждению и защите конфессиональных ценностей христианства в мирском пространстве. Рецепция христианства от Византии повлекла за собой и рецепцию византийской модели управления и концепцию государства как высшей сакральной власти, которая не может оцениваться. Как отмечает П.Д. Симашенков, интуитивное понимание социальной справедливости (права) предполагает: то, что вершить правосудие способен и должен тот, кого признают эталоном нравственности – в данном ракурсе он даже выше права, ибо морально правомочен судить о нем, и значит – судить любого [6].

Возвращаясь к известной идее А.С. Панарина о латентной сакральной составляющей российской цивилизационной идентичности (а следовательно, и ментальности) [8], необходимо подчеркнуть, что такое самоощущение включает в себя и чувство особой связи между индивидом и государством, которое воспринимается как сакральная сверхценность, апеллирующая к глубинам личности. Это ощущение именно личностного отношения с государством, личных обязательств перед ним, внутренней необходимости самоотверженного служения ему. Симфония церкви и государства как идея сама по себе означает проникновение государства в сокровенную глубину, сердцевину личности в той же степени, в какой туда проникает церковь.

При этом и носители власти испытывали аналогичную возвышенную ответственность за подданных. Характерный пример:

«Дедушка был с молодости сторонником освобождения крестьян от крепостной зависимости и одним из деятелей в "эпоху великих реформ" Императора Александра II, любимого царя Дедушки. Однако, после освобождения крестьян, Дедушка не счел себя освобожденным от заботы о своих прежних крепостных. Крестьяне уже были не "его", но он по-прежнему оставался "их" барином. Дедушка постоянно заботился о благосостоянии крестьян и о всех их нуждах. В своих имениях он повсюду строил церкви. <...>

Во всех своих имениях он строил также школы и часто больницы. В Хорошем при нас освящали большую каменную школу, где, по специальному желанию Дедушки, была большая зала для "народных чтений" с волшебным фонарем (кинематографа тогда еще не было).

<...> Когда такие пожары бывали в деревнях бывших дедушкиных крестьян, он неизменно оказывал погорельцам щедрую помощь, чтобы заново отстроиться. А сколько помогал Дедушка отдельным крестьянам и вообще нуждающимся! Очень часто о такой помощи узнавали только стороной и случайно: у Дедушки, по-евангельски, левая рука не знала, что делала правая...

<...> Но пусть не думают поколения, не знавшие старой России, что Дедушка был в этом отношении каким-то единичным светлым исключением. Он был, наоборот, образчиком — правда выдающимся — того, чем всегда будет вправе гордиться наше оклеветанное старое поместное дворянство... Дедушка во многом показывал путь, но по этому пути шел не он один, а многие. Нигде в Западной Европе я не видел более глубокого чувства социальной ответственности, чем то, которым были проникнуты у нас очень многие представители старого поместного дворянства. Даже совсем небогатые помещики считали своим совершенно естественным долгом — на свои счет строить церкви, народные школы и больницы.

<...> К этому побуждало их не только их собственное сердце, но и семейные традиции и даже общественное мнение. Конечно, и среди русского поместного дворянства, как и повсюду, встречались негодные элементы, но, повторяю, в смысле социальной ответственности, сословие это стояло исключительно высоко» [10].

В этой связи до самой революции государство могло себе позволить существенно менее многочисленный аппарат государственного принуждения, чем на Западе. Характерная цитата (князь С. Е. Трубецкой): «Позднее я узнал, что в Англии и во Франции было в то время, пропорционально, в 5 и в 9 раз больше полицейских сил, чем в «Царистской» России» [10].

В то же время особенность традиционной российской ментальности имеет и иную трактовку от апологетов Западной парадигмы. Утверждается, что позиционирование государства и власти на уровне, несоизмеримо превышающем право, не только приводило к сниженной оценке социальной значимости и ценности права, но и к высокой степени волюнтаризма и произвола в социальной практике, поскольку право не воспринималось как эффективный инструмент её регламентации. (Здесь игнорируют тот факт, что нарушение монополии государства на насилие периодически происходит во всём мире.)

«Отдав свои права верховной власти, русский народ привык рассчитывать только на ее инициативу. В конечном счете, в России всегда всё решала верховная власть. Народ, лишенный прав и законов, приучался добиваться всего силой волевого решения, произвола. Юридические нормы кажутся ему бессильными» [5, с. 139]. Сравним с одним из последних исторических примеров. На Западе, который считают лучшим существующим образцом сторонники данной точки зрения, навязывание ЛГБТ потребовало изменения законов. При этом изначально народ в целом относился к ЛГБТ строго отрицательно. То есть ни законы, ни народная воля не поддерживали ЛГБТ. Лишь волюнтаризм ограниченного круга элиты, имеющего доступ к принятию решений, навязал извращения обществу.

В случае русской парадигмы права и традиции абстрактное право (фокусами с которым на Западе прикрывается власть) не оказывается выше Человека и народа. В русской парадигме абстрагированное от человечности право не признается как повод для насилия над Человеком и народом. А противостоящая Западная парадигма прямо или опосредовано породила колониализм, введение рабства в колониях, опиумные войны, нацизм, ЛГБТ, терроризм и многое другое. Издержки коммунизма тоже имеют своим первоисточником составленную на Западе идеологию.

Сакрализация государства и власти как фактическая структура российской ментальности является важнейшим фактором сохранения идеи и ощущения особой исторической миссии и даже мессианства российской государственности, особого места и роли в историческом процессе. Согласно П.Д. Симашенкову, дух справедливости в России превалирует над буквой закона… Отсюда и интуитивный характер правосудия (психологическая теория права, примат целесообразности над законностью), и, здесь он доводит эту идею до абсурда, правовой нигилизм, правовая неграмотность как идеальная почва для произвола [6].

В этом исторически укорененном ментальном контексте государство и власть, безусловно, превыше права. Отношения, связывающие население и государство, имеют непосредственный характер, как бескорыстное неограниченное обоюдное служение, и фактически не нуждаются в праве как опосредующем такие отношения звене, хотя в постсоветском российском государстве право с необходимостью их формально закрепляет и опосредует. Являющаяся неотъемлемой чертой российской цивилизационно-культурной ментальности неосознаваемая сакрализация государственной власти порождает специфическую установку по отношению к праву.

В то же время в современной России именно государство, власть является главным инициатором перехода к принципам правовой государственности и закрепления их в социальной практике. В настоящее время делается многое для восстановления и утверждения в обществе адекватного правопонимания, борьбы с системными дисфункциями в работе правовых институтов.

Ценность права в российской культурной ментальности остается предметом острых дискуссий и размышлений. Ценность права в российской культурной ментальности носит преимущественно инструментальный характер: право воспринимается не как самостоятельная ценность, а как средство достижения иных целей — социального порядка, защиты слабого или реализации государственной воли. Осознание этого должно стать отправной точкой для дальнейших преобразований, направленных на укрепление правопорядка и уважения к закону как основе цивилизованного существования.

Список литературы:

1. Белашова В.В. Менталитет как глубинная структура культуры / В.В. Белашова // Инновационная наука. 2017. Т. 2. № 4. С. 196–198.
2. Ковалев А.А. Культурные аспекты защиты национального менталитета России // Наука. Искусство. Культура. 2024. № 1 (41). С. 63–76.
3. Медушевская Н.Ф. Традиции исихазма в российской правовой культуре // Труды СГА. Серия: Юриспруденция. Образование. Социология. Менеджмент. Психология. Лингвистика. 2010. Вып. 1. С. 5–21.
4. Сапронов П. А. Лжедмитрий I. Самозванец как культурно-исторический тип // Вестник РХГА. 2010. №3. С. 188–197.
5. Селеверстов Р.Е., Ткач Е.Н. Российский менталитет: основные черты и объективные факторы их формирования // Миссия конфессий. 2024. Т. 13. № 76. – С. 131–142.
6. Симашенков П.Д. Сакральность российской государственной власти: историко-политический аспект // Концепт. 2016. № 8. С. 116–124.
7. Щербакова Н.В. Правовая ментальность: ключ к пониманию социального феномена // Право и государство: теория и практика. 2025. № 3. С. 22–25.
8. Панарин А.С. Православная цивилизация в глобальном мире. М., 2002. 491 с.
9. Окшотт Эварт. Рыцарь и его замок. Средневековые крепости и осадные сооружения / Пер. с англ. М.: Центрполиграф, 2007. 206 с.
10. Сергей Евгеньевич Трубецкой, князь (1890—1949). Минувшее. М.: ДЭМ, 1991.