СПОРНЫЕ ВОПРОСЫ РЕАБИЛИТАЦИИ УЧАСТНИКОВ «ЕДИНОГО ТРУДОВОГО БРАТСТВА»: ЮРИДИЧЕСКИЙ И КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ

УДК 347.941

CONTROVERSIAL ISSUES OF REHABILITATION OF MEMBERS OF THE UNITED LABOR BROTHERHOOD: A LEGAL AND CULTURAL ANALYSIS

Izbachkov Yuri Sergeevich

Applicant, Likhachev Russian Research Institute for Cultural and Natural Heritage,

 Russia, Moscow

АННОТАЦИЯ

Большинство участников советского эзотерического общества «Единое Трудовое Братство» были репрессированы в 1936–1938 годах. Пересмотр их дел начался в 1955 году и продолжается до сих пор. В ходе реабилитации порой возникают неоднозначные вопросы связанные как с разной трактовкой законодательства, так и с необходимостью вникать в фактические обстоятельства связанных между собой дел. Один из лидеров этого общества Глеб Иванович Бокий занимал высокое положение в руководстве НКВД, и его уголовное дело проработано достаточно основательно. Для ответа на существенные для его реабилитации вопросы недостаточно формальной оценки собранных доказательств, необходимо также используя культурологические методы ответить разобраться в сложной структуре общества.

ABSTRACT

Members of the Soviet esoteric society The United Labor Brotherhood were repressed in 1936–1938. A review of their cases began in 1955 and continues to this day. During the rehabilitation process, controversial issues sometimes arise, both due to differing interpretations of the law and the need to delve into the factual circumstances of interconnected cases. One of the leaders of this society, Gleb Ivanovich Bokii, held a high position in the NKVD, and his criminal case has been thoroughly investigated. To answer the questions essential to his rehabilitation, a formal assessment of the collected evidence is insufficient; it is also necessary to use cultural methods to understand the complex structure of the society.

Ключевые слова: «Единое Трудовое Братство», тайное общество, секты, Александр Барченко, Глеб Бокий, теория доказательств, доказательственные фигуры, Фонтанники, советские эзгтерики, умирающие показания.

Keywords: The United Labor Brotherhood, secret society, sects, Alexander Barchenko, Gleb Bokiy, theory of criminal evidence, Soviet esotericists, dying declarations.

«Единое Трудовое Братство» – это общество советских эзотериков под руководством Александра Васильевича Барченко, существовавшее в 1920–1930-х годах в Ленинграде и Москве. По идеологической направленности это теософский кружок со значительными автохтонными включениями, использовавший розенкрейцерскую символику. Общество ставило целью поиск артефактов и хранителей «Древней Науки» («Шамбола-Дюнхор»), остатков некогда существовавшей на земле могущественной цивилизации. Адепты верили, что если они будут достаточно нравственно подготовлены, то при встрече с хранителями те передадут им сокровенные знания, которые помогут в построении общества нового типа.

Существующие религии представлялись участникам общества как осколки единой древней мудрости, которые подверглись наслоениям и искажениям. В доктринальных положениях различных учений и культов они искали подсказки и ключи к поиску хранителей. Мистические элементы в учении «доктора Барченко» присутствовали, но скорее как завеса, которой посвященные прикрывают хранимые научные знания.

«Единое Трудовое Братство» было первым в России тайным обществом, где культ науки был положен в основу идеологии. В сочетании со стремлением к построению нового общества и уважением к старым религиям культ «Древней Науки» нашел своих сторонников среди небольшой группы советских людей, в числе которых оказалось несколько чекистов и партийных работников. Это обстоятельство является причиной, по которой «Единое Трудовое Братство» иногда называют «чекистской масонской ложей». Однако при внимательном рассмотрении оказывается, что «Единое Трудовое Братство» было обычным эзотерическим кружком, в который входил один высокопоставленный чекист – начальник Спецотдела ОГПУ Глеб Иванович Бокий – по рекомендациям которого некоторые лекции А.В. Барченко могли посещать другие работники ОГПУ, включая подчиненных Г.И. Бокий по Спецотделу, а также председателя ОГПУ Г.Г. Ягоду, начальника Иноотдела ОГПУ М.А. Трилиссера и некоторых других советских и партийных работников. Нет оснований утверждать, что это общество оказывало хоть сколько-нибудь серьезное влияние на политику советского государства.

По своей сути это была обычная игра в мистику, но игра очень серьезная, как она понимается у Й. Хёйзинги [1].

Участники «Единого Трудового Братства» были репрессированы в 1936–1938 годах (К.К. Владимиров – в 1928 году). За исключением нескольких женщин, они были расстреляны за шпионаж, антисоветскую и контрреволюционную деятельность и подготовку террористических актов против высшего советского руководства. Некоторые не самые активные участники общества избежали ареста (например, Шишелов, Троньон, скульптор Меркулов). Справки на них уже были подготовлены, но руководство НКВД не дало им ход, посчитав, что поставленная задача уже решена [2, л. 238].

Анализ архивно-следственных дел участников «Единого Трудового Братства» [2–8] позволяет сделать вывод, что основной целью уголовного преследования было стремление избавиться от Г.И. Бокия, как одного из руководителей ОГПУ–НКВД при бывшем Наркоме Г.Г. Ягода. Увлечение Г.И. Бокий мистикой было лишь удобным фоном для контрреволюционного троцкистско-зиновьевского заговора.

В целом можно признать, что дела были сфальсифицированы. В 1955–1958, 1989–1990-х годах участники «Единого Трудового Братства» были реабилитированы. Однако с точки зрения культурологического анализа существует ряд вопросов, заслуживающих внимания, касающихся возможных ошибок, которые были допущены при осуждении и реабилитации.

Г.И. Бокий выступал для «Единого Трудового Братства» в роли спонсора и покровителя. Именно благодаря ему А.В. Барченко представилась возможность довести свои изыскания до сведения некоторых ответственных партийных и советских работников и организовать многочисленные поезди по стране в поисках посвященных в тайны «Древней Науки».

Но еще до знакомства с Г.И. Бокий, в начале-середине 1920-х годов А.В. Барченко пользовался покровительством группы бывших сотрудников Петроградской ЧК (К.К. Владимиров, Ф.К. Шварц, Э.М. Отто, А.Ю. Рикс). Они тоже прониклись идеями поиска тайн древних цивилизаций, но не входили в непосредственный ближний круг А.В. Барченко, то есть не проживали с ним единой коммуной, а время от времени навещали его [9, 10].

Лидером этой группы был Константин Константинович Владимиров, до революции – известный графолог, после революции некоторое время работавший в ПЧК следователем и уполномоченным. После увольнения из ПЧК, вращаясь в среде литераторов и художников Владимиров поддерживал свой образ куратора культов по линии ОГПУ. По агентурным данным, которые в настоящее время засекречены, но упоминаются в материалах его архивно-следственного дела [4] он рассказывал о методах работы чекистов, тактике производства обысков, разглашал сведения, которые могли расконспирировать секретных сотрудников. В 1927 году Владимиров был арестован по обвинению в разглашении сведений, не подлежащих разглашению, и был сослан в ссылку на три года в город Барнаул.

Постановлением Президиума Санкт-Петербургского городского суда от 21 апреля 1999 г. дело в отношении него было прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления. Судьи посчитали, что 121 статья Уголовного кодекса РСФСР (в редакции УК РСФСР 1926 г.) [11] предусматривала уголовную ответственность за разглашение сведений, не подлежащих разглашению, совершенное должностным лицом (т. е. специальным субъектом), а Владимиров в то время уже был уволен из органов, поэтому не являлся субъектом этого преступления. Судьи также сочли, что в деле отсутствовали доказательства его виновности [4, л. 69–70].

В данном случае судьи поспешили. Юристы, которые принимали решение по делу в 1999 году, воспитывались в среде, где аналогия уголовного закона недопустима. Уголовное законодательство в 1920–1930-е годы придерживалось прямо противоположной позиции [12, ст. 10; 11, ст. 16], особенно в отношении контрреволюционных преступлений [13], которые можно было совершить с косвенным умыслом и даже неосторожно. Действовавшее до революции законодательство было предельно подробным. Уголовное законодательство первых двух десятилетий советской власти, напротив, содержало меньше составов преступлений и характеризовалась более лаконичными формулировками, но активно применялась аналогии закона [14]. Окончательно от применения аналогии уголовного закона отказались в 1958 году. Для чекистов и прокуроров из 1927 года, то что на момент разглашения сведений о работе ЧК Владимиров там уже не работал, не являлось обстоятельством, исключающим уголовную ответственность.

Другая ошибка, связанная с прекращением уголовного дела К.К. Владимирова 1927 года, заключается в том, что постановлением Особого Совещания при Коллегии ОГПУ он был осужден не только по 121, но и по 77 статье УК РСФСР (ред. 1926 г.), предусматривающей ответственность за самовольное присвоение себе звания или власти должностного лица, сопряженное с дискредитированием Советской власти или учинением на этом основании каких-либо общественно опасных действий [11, ст. 77]. Прекращая дело, судьи забыли рассмотреть это обвинение.

Что же касается доказанности обвинений, то в деле имеются вполне определенные свидетельства о том, что К.К. Владимиров поддерживал сложившийся у них свой образ куратора культов со стороны ОГПУ (показания сотрудника Публичной библиотеки А.Н. Римского-Корсакова и управдома П.А. Соколова) [4, л. 19–20, 48–48об].

Сама ситуация, послужившая поводом для возбуждения уголовного дела настолько анекдотична, что вряд ли можно подумать, что она была намеренно подстроена. У знакомой некоего гражданина Лемона возникли проблемы с законом. Лемон поделился этим с писателем Иеронимом Ясинским. Ясинский был знаком с К.К. Владимировым и считал его представителем власти. Ясинский написал письмо Владимирову в котором напомнил, что Лемон является «сыном той гражданки, которую Владимиров неоднократно встречал у Ясинского», и попросил помочь Лемону с решением его проблемы. С этим письмом Лемон пошел на прием к старшему помощнику Губернского Прокурора по надзору за органами ОГПУ товарищу Владимирову. Однако на приеме выяснилось, что это всего лишь однофамилец К.К. Владимирова. Дальнейшая агентурная разработка и следствие показали, что К.К. Владимиров выдавал себя за представителя ОГПУ, посещая собрания писателей и артистов [4, л. 28–32, 33–34, 52].

Есть еще одно важное свидетельство, указывающее на то, что К.К. Владимиров все-таки был аферистом. В 1937 году на допросе в НКВД А.В. Барченко, рассказывая о своих связях с чекистами упомянул эпизод, имевший место в 1925 году, после того как сорвалась его экспедиция в Афганистан из-за возражений наркома иностранных дел Г.В. Чичерина. Вместо этого Барченко отправился в экспедицию на Алтай, после возвращения из которой к нему домой пришли его знакомые чекисты Владимиров, Отто и Рикс и устроили скандал, угрожая отправить Барченко «в мясорубку». Они настаивали, чтобы Барченко без их ведома не предпринимал никаких шагов для поездок на Восток и подчинялся из контролю в своей работе [3, л. 23–24]. То есть Владимиров и его товарищи, уже не являясь сотрудниками ОГПУ, выдавали себя за представителей власти. К моменту этого допроса Барченко все трое упомянутых бывших чекистов уже были расстреляны. У сотрудников НКВД или самого Барченко не было необходимости придумывать эту историю.

Из анкет и протоколов допроса К.К. Владимирова следует, что в ЧК он работал с октября 1918 года по февраль 1919 года (следователем в контрреволюционном отделе), а затем с сентября 1919 года до конца 1920 года (помощником уполномоченного).

Материалы архивно-следственного дела К.К. Владимирова 1927 года [4] являются важным источником для культурологического анализа среды советских эзотериков 1920-х годов. Деятельность парамасонских лож, роценкрейцерских орденов, тамплиерских и теософских обществ, проанализированная с точки зрения игровой концепции Й. Хёйзинги показывает, что советские эзотерики посредством участия в этих тайных обществах погружались в состояние инобытия [1, 15]. Субкультуры этих обществ с позиции представления культуры как игры показывают такие признаки как ограниченные пространство и время, психологическое и физическое напряжение и разрядку, добровольность принятых обязательств, отсутствие материальной цели, противопоставление обыденности, наличие обстоятельств, связанных с насилием, который разрушает состояние игры. При этом ОГПУ и советская власть в целом не являлись в их понимании шпильбрехерами, то есть разрушителями игры. ОГПУ было участником их игр, которого они опасались, но к которому они апеллировали. Неудивительно, что большое число эзотериков стремились стать секретными сотрудниками ОГПУ.

Образ, который создал себе К.К. Владимиров, хорошо вписывается в экосистему обществ советских эзотериков 1920-х годов. Он настолько соответствовал этой игре, что среда вполне органично его воспринимала. Как видно при приведенных показаний, А.В. Барченко всерьез боялся своего мнимого покровителя, тем более что образ куратора поддерживался и другими его последователями из ЧК – А.Ю. Риксом и Э.М. Отто.

Грозная фигура К.К. Владимирова как кукловода со стороны ОГПУ удобна недобросовестным исследователям, выдвигающим версию о существовании масонских лож чекистов, которые оказывали влияние на формирование политики советского государства с опорой на оккультные практики.

После ознакомления с материалами дела К.К. Владимирова 1927 года налет таинственности с его фигуры спадает, и он представляется обыкновенным болтуном. Из показаний управдома П.А. Соколова: «О жильце нашего дома Владимирове могу сообщить, что за ним имеется задолженность до 700 рублей по квартплате. В доме он пользуется очень плохой репутацией, отличается чрезмерной болтливостью, любил прихвастнуть, рассказывать какую-то сенсационную новость. Неоднократно в беседах со мной и другими жильцами дома, он распространял сведения, что работал в ГПУ. Принимал участие в обысках и [неразборчиво]. Таким образом, у всех создалось мнение, что он и сейчас работает в ГПУ. Это создавшееся у всех мнение о его работе в ГПУ он разубеждать не спешил, а наоборот любил этим обстоятельством запугивать всех, говорил, что он расстреляет в доме всех неугодных ему лиц [неразборчиво] и т.п. Говорил он очень много, всего не перечислить. Правда, это скорее носило оттенок хвастовства» [4, л. 48об].

В мае 1928 года К.К. Владимиров был вторично арестован и этапирован в Ленинград по делу по обвинению Евсюкова А.В. и других в шпионаже на Балтийском флоте. Владимиров был осужден по ст. 193²⁴ УК РСФСР и по постановлению Коллегии ОГПУ в ноябре 1928 года расстрелян, хотя следствием первоначально предлагалось наказание в виде десяти лет заключения в концлагере [5, л. 385, 407]. По этому делу Владимиров также был реабилитирован в 1989 году Военным трибуналом дважды Краснознаменного Балтийского флота [5, л. 462–464].

В данном деле нет сомнений в незаконности осуждения. Существенные доказательства в доступных для ознакомления материалах дела отсутствуют, хотя есть отсылки к материалам агентурной разработки, которые засекречены.

К.К. Владимиров был следователем в 1920 году расследовавшим дело англичанина Тернера, которого ЧК считало шпионом. «Насколько помню, я дело Тернера вел в продолжении одной недели. По этому делу я вынес постановление о применении к Тернеру и его спутнику высшей меры наказания. Дело от меня взяли. Насколько помню, дело от меня взял Лулов или Шимановский. Первый заведовал иностранным отделом, второй был секретарем Ч.К.» [5, л. 205]. Дело Тернера к 1928 году было утрачено. В исчезновении этого дела также подозревали Владимирова.

Необходимо отметить, что Владимиров давал крайне противоречивые показания относительно отношений с другими фигурантами дела, несколько раз резко менял свои показания, чем не мог не вызвать подозрений у следователей ОГПУ. Вероятно, здесь тоже сказались особенности психологической акцентуации Владимирова – стремление рассказать небылицу, а потом под давлением показаний других лиц тяжело признавать свою неправоту [5, л. 174–175]. Внешне такое поведение выглядит как стремление подследственного юлить и запутать следствие. Однако надежных доказательств виновности Владимирова так и не было собрано. Все доказательства виновности Владимирова косвенные.

Выбор более серьезной меры наказания обусловлен, вероятно, общим раздражением личностью Владимирова, которого многие члены Коллегии ОГПУ могли знать лично по работе в Петроградской ЧК в революционные годы. Возможно, также сказалась репутация Владимирова по первому делу.

До революции К.К. Владимиров был известным графологом (собирал автографы, практиковал исследования характера по почерку), в частности привлекался полицией как эксперт в делах о подделке векселей. Однако сам обладал ужасным почерком, что могло сыграть с ним злую шутку. В рамках дела 1928 года он пытался активно защищаться, писал многочисленные заявления на имя следователей, но эти записки и ходатайства не поддаются прочтению. Возможно, именно поэтому они были проигнорированы.

Другие участники «Единого Трудового Братства» осужденные в 1936–1938 годах иногда упоминают Владимирова как участника этого общества. При этом большинство имели смутные представления, когда и за что Владимиров был осужден. Представляет интерес фантастическое упоминание Владимирова как немецкого шпиона. А.В. Барченко на допросе сообщил: «Связь с английской разведкой  восстановил в 1923 году через барона Пиляра фон Пильхау, он-же Владимиров Константин Константинович б[ывший] сотрудник Ленинградской ЧК. С Пиляром фон Пильхау, скрывавшимся под фамилией Владимиров меня познакомил как с мистиком одной со мной ориентации еще в 1919 г. мой последователь профессор Петербургского университета Красавин, бежавший вскоре после этого из Советской России в Англию. Пиляр-Владимиров, доктор философии Гайденбергского Университета, перновский барон, в период империалистической войны работал в России в качестве германского разведчика. После разгрома Германии союзниками и последовавшего сокращения немецкой разведывательной службы, он остался не у дел и, как талантливый агент, был перевербован англичанами. Пиляру-Владимирову удалось в первые годы революции проникнуть в органы ЧК и познакомиться лично с рядом ответственных работников. Будучи осведомлен о склонности некоторых из них к мистике и принадлежности в прошлом к масонской организации, Владимиров разработал смелый, на первый взгляд нелепый, план овладения руководством всей научно-исследовательской работы в СССР и подчинения ее враждебным марксизму мистическим принципам "Шамболы"» [3, л. 60]. С учетом выявленных выше особенностей характера Владимирова и его место в экосистеме эзотерических обществ очевидно, что данное заявление является самооговором.

Среди всех архивно-следственных дел участников «Единого Трудового Братства» центральное место занимает дело Г.И. Бокия. Связи с делами других арестованных показывают, что именно его устранение было главной целью. Бокий был арестован в мае 1937 года, а 15 ноября 1937 года осужден в особом порядке Комиссией НКВД и Прокурора СССР к расстрелу [2, л. 102, 319]. Определением Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 27 июня 1956 г. в отношении Бокия Глеба Ивановича дело прекращено за отсутствием состава преступления [2, 338–339об].

Дело находилось на особом контроле КПК при ЦК КПСС [2, л. 264]. Поэтому неудивительны старания Главной Военной прокуратуры СССР добиться реабилитации Г.И. Бокия, даже после того, как руководство КГБ СССР отказалось это делать после дополнительной проверки в 1955 году [2, л. 258–261]. Благодаря этой настойчивости дело Г.И. Бокия в реабилитационной части представляет ценный материал для исследования структуры «Единого Трудового Братства». Были допрошены дополнительные свидетели, которым удалось пережить годы репрессий и войну, получены отзывы от тех, кто знал Г.И. Бокия, в частности, коммунистки Е.Д. Стасовой. К сожалению, следователи КГБ и прокуроры неаккуратно работали с материалами дела, делая собственные пометки в протоколах, поверх отметок, относящихся к 1937 году, что существенно усложняет исследование. Так, напротив показаний Г.И. Бокия на допросе 15 августа 1937 года где он признается в хитроумном плане подчинения политики советского правительства тайной организации: «Своей задачей мы ставили захват под свое влияние руководства партии и правительства, предполагая осуществить это путем овладения при помощи Барченко умами руководящих членов Центрального комитета», – есть красноречивая надпись «ахинея?» выполненная фиолетовыми чернилами [2, л. 79]. Установление авторства и времени этой пометки помогло бы разобраться в мотивах тех, кто вел дело в 1937 году [16].

Г.И. Бокию вменялось в вину участие в контрреволюционной организации, связи с Л.Д. Троцким, подготовка террористических актов против высшего советского руководства и шпионаж в пользу Англии (передача секретных шифров РККА представителю английской разведки). В целом нет сомнений о тотальной надуманности обвинений и фальсификации доказательств по делу. Однако некоторые вопросы, связанные с реабилитацией, вызывают вопросы.

Одним из ключевых обстоятельств дела, подчеркивающих моральную трансформацию Г.И. Бокия от активного участника Октябрьской революции, соратника В.И. Ленина до предателя, завербованного врагом через увлечение восточной мистикой, являлось организация на даче Г.И. Бокия в подмосковном Кучино так называемой «Дачной коммуны» из числа сотрудников Спецотдела ОГПУ. Утверждалось, что там под его руководством происходили пьянки и оргии, с помощью которых Бокий развращал чекистов перед вербовкой в антисоветскую организацию. Вопрос существования «Дачной коммуны» интересовал следователей как в 1937, так и в 1955–1956 годах. Он постоянно поднимается на страницах протоколов допросов как в репрессивной, так и в реабилитационной части дела.

Для исследования культуры «Единого Трудового Братства» этот вопрос тоже важен. Через поведение в быту раскрываются ценности и личностные установки участников тайного общества эзотериков. Например, один из сотрудников Спецотдела ОГПУ П.Г. Гусев на допросе показал: «Со слов других членов коммуны я слышал, что дачу посещают "большие люди", а кто эти "большие люди", я не знаю, видеть мне их не приходилось. Во время обеда все присутствующие выпивали, а большинство напивались до пьяна, организовывались песни в том числе и нецензурные, – пляски, а когда пьяная компания начинала выходить из рамок приличия, в это время появлялись двое, одетые в поповские ризы, обычно такую роль исполняли Филиппов и Никольский, которые обращались к Бокию и начинали служить поповские молебны и панихиды – вся эта процедура Бокию нравилась и он поощрял это. Дальше читался похабный журнал "Рига", издаваемый Филипповым с участием Сурина под руководством Бокия» [2, л. 171–172]. Такое издевательское отношение к религиозным традициям разительно отличается от декларированного А.В. Барченко уважительного отношения ко всем религиям как части некогда единого сокровенного знания [10, 17]. В деле встречаются показания как подтверждающие разгул пьянства в «Дачной коммуне», так и опровергающие это. Причем всех этих лиц можно заподозрить в пристрастности по отношению к Г.И. Бокий.

Примечательно, что в деле имеются протоколы обыска на даче в Кучино и приемочные квитанции на изъятое в ходе обыска [2, л. 10–11, 15–18], в которых фигурирует большое количество как «элитных», так и простых алкогольных напитков, что не оставляет сомнений в характере досуга гостей «Дачной коммуны». Это обстоятельство, а также ряд других различий также позволяет сделать вывод о сложной структуре «Единого Трудового Братства». Часть адептов группировалась вокруг А.В. Барченко (включая Г.И. Бокия), а другая часть – вокруг Г.И. Бокия. Эти вторые гораздо меньше времени уделяли вопросам «Древней Науки», но были лично преданы Г.И. Бокий.

Ключевой вопрос обвинения – шпионаж в пользу Англии. Г.И. Бокий, якобы, передал через своих заместителей Эйхманса и Цибизова секретные коды связи РККА представителю английской разведки в Лондоне. Доказать постфактум передачу секретных сведений, которая к тому же производилась за границей, невозможно. При этом утверждать обратное также затруднительно.

Главной Военной прокуратурой была выбрана другая стратегия реабилитации: если доказать, что Эйхманс и Цибизов не командировались за границу, то вся дальнейшая цепочка доказательств рушится, включая факт, якобы, передачи секретных кодов. С этой целью была запрошены архивы, в которых такие сведения не сохранились. Также были допрошены свидетели из числа родственников Эйхманса и Цибизова, которые показали, что ничего не знают об их командировках заграницу. Это было положено, как один из фактов в основание реабилитации [2, л. 339]. Между тем, такая линия оправдания вызывает вопросы. Спецотдел ОГПУ занимался постановкой шифровальной работы в масштабах страны, включая дипломатические представительства за рубежом. Очевидно, что эта работа предполагала проведение проверочных мероприятий, которые некому было осуществлять кроме сотрудников Спецотдела ОГПУ. Данные о командировках могли не сохраниться за давностью, а родственники о причинах длительного отсутствия чекистов не должны были знать в силу секретного характера выполняемой работы. При этом во время следствия в 1937 году допрашиваемые показывали о таких командировках как о заурядных вещах, а следователи НКВД также не воспринимали такие командировки как нечто необычное.

Если снова обратиться к протоколу обыска на даче в Кучино, то среди прочего в перечне изъятого обозначено: «1. Шифр на иностранном языке 102 тетради; 2. Шифр Русский биграмный 105 тетрадей» [2, л. 10]. Больше эти шифры нигде в материалах дела не упоминаются. Нет прямых указаний на то, что это именно те самые коды. Однако биграммные шифры использовались РККА вплоть до Великой Отечественной войны; а нахождение такого шифра на даче, которую охраняет всего один сторож, очевидно недопустимо по соображениям секретности. Однако все допросы Г.И. Бокий факт обнаружения шифра на даче игнорируют. Нахождение шифра на даче может говорить как о действительной передаче его врагу, так и о глубине фальсификации уголовного дела.

Можно предположить невнимательное отношение следователей тех лет к протоколам обысков как к источнику доказательств, однако материалы уголовных дел других участников «Единого Трудового Братства» говорят об обратном.

Эдуард Морицович Отто и Александр Юрьевич Рикс были арестованы и приговорены к расстрелу в 1936 году в рамках т. н. дела «Фонтанников» [7]. Будучи по национальности эстонцами, они были обвинены в создании эстонской террористической контрреволюционной шпионской троцкистско-зиновьевской организации, направленной на совершение террористических актов против руководства Эстонской секции Коминтерна и Советского правительства.

Если верить показаниям самых арестованных, то А.Ю. Рикс и Э.М. Отто принимали активное участие в революционных событиях 1905–1907 годов. Э.М. Отто в материалах дела характеризуется как опытный террорист, специалист по изготовлению адских машин. В ходе расследования дополнительным обыском на квартире Э.М. Отто в коммунальной кухне обнаружен корпус адской машины, которую, по показаниям обвиняемого он изготовил в начале мая 1936 года по специальному заданию руководящего участника организации А.Ю. Рикс для последующего использования при совершении террористического акта [7, т. 1, л. 58, 68]. В материалах дела этот корпус адской машины несколько раз упоминается, но не исследуется подробно, чтобы можно было судить действительно ли это была работа Э.М. Отто или это вещественное доказательство была сфальсифицировано. С позиций современных стандартов доказывания обнаружение такого предмета вне помещения, принадлежащего обвиняемому, делает его сомнительным доказательством. При этом цепочка доказательств такова, что дополнительному обыску предшествует допрос, где обвиняемый совершает признание в подготовлении террористического акта, которое имеет признаки самооговора.

В пользу версии о фальсификации говорит то, что если верить НКВД, то А.Ю. Рикс и Э.М. Отто были участниками одновременно двух террористических организаций «Фонтанников» [7] и «Единого Трудового Братства» [2, 3, 6, 7], что неправдоподобно, не отвечает требованиям конспирации и в мировой практике не встречается. Это разновидность двухмотивного поведения: невозможно одновременно подчиняться целям двух разных организаций.

Есть неожиданный аргумент, касающийся подготовки теракта с использованием взрывного устройства. В делах А.В. Барченко, Г.И. Бокия упоминается существовавшая в Кучино секретная пиротехническая лаборатория, где А.В. Барченко и сотрудник Спецотдела Е.Е. Гоппиус проводили эксперименты с взрывчатыми веществами [2, л. 71, 89, 91, 99, 176; 3 л. 70, 94]. То есть можно предположить у А.Ю. Рикса и Э.М. Отто было откуда взять начинку для адской машины. Однако эта лаборатория не была обнаружена и обследована, что является грубым упущением следователей. Сведения об этой лаборатории противоречивы. В одном месте упоминается, что они экспериментировали с дистанционными взрывателями [2, л. 99], в другом – о разработке атомного оружия [2, л. 166], в третьем – химического оружия [2, л. 275об]. Учитывая объективную сложность соответствующих работ, можно говорить о надуманности этого обвинения.

В ходе обысков у участников «Единого Трудового Братства» также изымалось оружие. Обнаружение на даче Г.И. Бокия двух винтовок, двух охотничьих ружей, револьвера «Наган», французского револьвера, неисправного пистолета Коровина и неисправного «Браунинга» [2, л. 10–10об] не вызывает удивления. Наличие у А.В. Барченко револьвера «Смит-Вессон» можно объяснить необходимостью самообороны [2, л. 183; 3, л. 18, 112]. В делах есть упоминания о наличии у А.В. Барченко «Маузера» и «Браунинга» [6, л. 28, 33; 8, л. 75], но эти сведения ничем не подтверждены. А.А. Кондиайн также некоторое время хранил револьвер неизвестной системы, но потом выкинул его [6, л. 33, 38, 39]. Гораздо запутаннее обстоит дело с обнаружением оружия у Э.М. Отто и Ф.К. Шварца.

В тайнике под половицей лестницы в квартире Э.М. Отто были обнаружены «Маузер» № 9, «Браунинг» № 2, «Велодок» и большое количество патронов к ним. На квартире преподавателя Института Гражданского Воздушного Флота Кронберга были обнаружены принадлежащие Э.М. Отто два револьвера системы «Маузер» №№ 9 и 2 [7, т. 1 л. 49 –50, 58, 63, 68; т. 6 л. 21–23]. НКВД такое количество огнестрельного оружия было интерпретировано как часть подготовки заговора. Другие версии, такие как коллекционирование или болезненная тяга к оружию не проверялись.

Ф.К. Шварц признался в обладании двумя «Маузерами» № 9, револьвером «Наган», револьвером «Браунинг», которые были изъяты у его знакомых И.В. Михайлова и А.М. Аренс-Левникова [6, л. 32–33, 75; 8, л. 5, 28]. Эти двое более нигде не упоминаются как участники «Единого Трудового Братства».

Ф.К. Шварц признался, что это оружие он готовил для покушения на И.В. Сталина, когда тот будет кататься на лодке на Озере Рица во время отдыха в Абхазии. А.А. Кондиайн подтвердил намерения Шварца [6, л. 32–33; 8, л. 51]. При этом Шварц не просто сознался в замысле покушения, но и собственноручно нарисовал схему озера, обозначив мыс, с которого он предполагал обстрелять из «Маузера» лодку Сталина [8, л. 38]. Наличие такой схемы, а также хорошо продуманного плана покушения и идеально подходящего оружия для его совершения (прицельная дальность «Маузера» № 9 с прикладом составляет до 300 метров) позволяет поверить в реальность намерений.

Однако на суде Ф.К. Шварц от ранее данных показаний отказался, но всё равно был осужден к высшей мере наказания на основании признательных показаний А.А. Кондиайна [8, л. 107–107об, 108–108об]. А.А. Кондиайн также был осужден к высшей мере наказания [6, л. 90–90об, 91–91об]. Как следует из протоколов судебных заседаний эти дела были рассмотрены 9 сентября 1937 года непосредственно одно за другим тем же самыми судьями.

Похожая ситуация имела место в деле А.Ю. Рикса и Э.М. Отто, которых судили 11 октября 1936 года в одном заседании с Я.К. Пальвадре, Р.И. Изак, А.И. Сорксеппом. Все подсудимые полностью признали свою вину, за исключением А.И. Сорксеппа, который признал лишь, что обсуждал с другими террористические методы борьбы [7, л. 70–75].

Подсудимые понимали, что за подготовку террористических актов им грозила смертная казнь. Некоторые просили сохранить им жизнь. Они также понимали, что они могут отказаться от данных ранее показаний. Иногда это помогало избежать расстрела, как например в «деле Мракобесов»  В.В. Белюстина и Б.В. Астромова-Кириченко [18]. Но тем не менее Кондиайн, Отто и Рикс своими признаниями погубили не только себя, но своих «соучастников». Дела А.В. Барченко, Г.И. Бокия и других участников «Единого Трудового Братства» тоже строились на самооговоре арестованных.

Что заставило их признаваться в том, что они не совершали – самый сложный вопрос. С точки зрения теории доказательств это были судебные признания, данные перед лицом смерти, подтвержденные такими же признаниями других лиц и некоторым количеством вещественных доказательств и письменных документов (в делах Г.И. Бокия и А.В. Барченко,  упоминаются, но не сохранились изобличающие письма). Частичное признание своей вины А.И. Сорксеппом не меняет сути – оно остается в рамках предъявленного ему обвинения. А отказ Ф.К. Шварца от ранее данных показаний нивелируется собственноручно составленной схемой предполагаемого покушения [8, л. 38].

Судьи в 1936–1938 годах исходя из существовавших стандартов доказывания имели основания для осуждения подсудимых. При этом сейчас мы понимаем, что это было осуждение невиновных.

Показания перед лицом смерти иногда называют «умирающие показания» (dying declarations). Допустимость их даже в качестве исключения из правила о недопустимости показаний с чужих слов основана на предположении, что человек, которому грозит неминуемая смерть, вряд ли будет лгать. Однако важным условием принятия судом таких показаний является понимание, что лицо должно иметь устойчивое, безнадежное ожидание почти немедленной смерти.

Приговоры по делам, рассматриваемым по постановлению ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года «О порядке ведения дел о подготовке или совершении террористических актов» [19] приводились в силу немедленно. То есть в признании указанных лиц присутствует признак почти немедленной смерти. Однако в признаниях отсутствует признак безнадежности. Они просили сохранить им жизнь, надеясь, что судьи воспримут признание как повод для смягчения приговора.

Второе условие – вера в Бога. Исходное предположение состоит в том, что человек не стал бы лгать непосредственно перед встречей со своим Создателем. Применительно к участникам «Единого Трудового Братства» этот критерий неприменим. Это общество идеологически близко к теософам, у которых присутствует как идея бога, так и кармических перевоплощений. Однако большинство из них были атеистами, хотя и признавали религии. Мистика в учении А.В. Барченко имеет место, но лишь как завеса тайны, которую необходимо убрать, чтобы получить доступ к достижениям науки древних цивилизаций. Они верили, что религии – это лишь налет, за которым скрывается сокровенные знания о мире.

При всей необъективности архивно-следственных дел они представляют собой более надежный источник, чем документы исходящие от самих эзотериков, которые изобилуют восторгами от себя и своих дел. Последнее особенно характерно для антропософов, в числе которых было немало творческих натур. Это меньше касается А.В. Барченко, его мысли более открыты, он часто писал не задумываясь о последствиях [9, с. 303; 10].

Сведения, которые можно почерпнуть из показаний участников «Единого Трудового Братства», об идеологии их организации, с точки зрения культурологического исследования свидетельствуют о необоснованности их осуждения гораздо больше, чем юридический анализ собранных доказательств. Следователи НКВД обращали мало внимания показания арестованных в этой части, поэтому она наименее подвержена искажениям, связанным с фальсификациями, и эти показания можно принять как правдивые.

На первом допросе Г.И. Бокий показал: «В тот период, когда я встретился с Барченко – 1925 год, он выдвигал теорию о том, что религия является выродившейся наукой. Поскольку ряд религий весьма древнего происхождения, то очевидно в еще более отдаленной древности должна была существовать древняя наука и развитое в культурном отношении общество. Общество это, по словам Барченко, было коммунистическим и находилось на более высокой стадии социального (коммунистического) и материально-технического развития чем наше. Остатки этого высшего общества, по словам Барченко, до сих пор существуют в неприступных горных районах, расположенных на стыках Индии, Тибета, Кашгара и Афганистана и обладают всеми научно-техническими знаниями, которые были известны древнему обществу, так называемой "Древней Наукой" представляющей собой синтез всех абсолютных научных познаний. Существование и "Древней Науки" и самих остатков этого общества является тайной, тщательно оберегаемой его членами. Барченко, являющийся последователем этого общества, был посвящен во все это тайными посланцами его, с которыми ему удалось вступить в связь» [2, л. 25–26]. Аналогично наименее искаженная часть показаний А.В. Барченко посвящена идеологическим установкам и символике «Единого Трудового Братства» [3, л. 41–43].

Если принять показания о причинах их участия в тайном обществе как искренние, то ввиду невозможности двухмотивного поведения можно говорить, что все признания в троцкистско-зиновьевских заговорах являются фальсификацией. Характерно, что во всех делах участников «Единого Трудового Братства» совпадают только ответы на вопросы о мистической деятельность общества – овладение тайнами науки древней цивилизации. В других существенных аспектах о деятельности общества показания отличаются. В частности: о круге вовлеченных лиц; планах террористической и вредительской деятельности; организации конкретных террористических актов; даже название организации у большинства различается, что говорит о надуманности показаний и самооговоре.

Это не значит, что всегда нужно верить обвиняемым-эзотерикам, когда они показывают о идеологии своей организации. Однако в обстоятельствах дел участников «Единого Трудового Братства» получается, что ответ именно на этот вопрос определяет судьбу дела о шпионаже и терроризме. Логика культурологического исследования часто может отличаться от логики юристов. Деятельность «Единого Трудового Братства» будучи представлена посредством концепции Й. Хёйзинги культуры как игры исключает иную цель деятельности кроме как саму игру в мистику. Барченко и его товарищи очень серьезно относились к своим поискам, но все равно это была игра, исключавшая иную цель, кроме самой игры. Культура «Единого Трудового Братства» как и стоит ожидать прошла этапы становления, рассвета и угасания, не испытав при этом разрушительного воздействия со стороны. В случае возникновения такого влияния они было заметно и выразилось внешне в виде слома игры, чего не наблюдается. Судьи Военной Коллегии Верховного Суда, которые массово приговаривали людей к высшей мере наказания, вооруженные такими знаниями, вполне могли бы избежать очень многих ошибок.

Резюмируя с точки зрения исследования культуры тайного общества «Единое Трудовое Братство», можно отметить низкое качество работы следователей как в части осуждения участников общества, так и в части их реабилитации. Следователи ОГПУ–НКВД, а после КГБ и Главной Военной прокуратуры решали поставленные перед ними задачи, руководствуясь текущей целесообразностью, мало внимания уделяя объективности исследования обстоятельств дела. Такое положение существенно затрудняет культурологическое исследование причин возникновения и трансформации «Единого Трудового Братства».

Список литературы:

1. Хейзинга, Й. Человек играющий = Homo ludens. Человек играющий : опыт определения игрового элемента культуры / Йохан Хёйзинга ; сост., предисл. и пер. Д.В. Сильвестрова; коммент., указ. Д.Э. Харитоновича. – Санкт-Петербург : Изд-во Ивана Лимбаха, 2011. – 409, [6] с.
2. Дело Бокия Г.И. Центральный архив ФСБ России (далее – ЦА ФСБ России) Р-8467.
3. Дело Барченко А.В. ЦА ФСБ России Р-23405 (преж. 967367).
4. Дело Владимирова К.К. (1927 г.). Архив Управления ФСБ России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области (далее – АУФСБ по СПб и ЛО П-21098 (преж. 49860).
5. Дело Владимирова К.К. (1928 г.). АУФСБ по СПб и ЛО П-85221 (преж. 65496).
6. Дело Кондиайна А.А. АУФСБ по СПб и ЛО П-26492.
7. Дело Пальвадре Я.К. и других. АУФСБ по СПб и ЛО П-28949.
8. Дело Шварца Ф.К. АУФСБ по СПб и ЛО П-52535
9. Андреев, А.И. Оккультист Страны Советов: [тайна доктора Барченко] / Александр Андреев. – Москва: Яуза: Эксмо, 2004. – 365, [1] с.
10. Письмо Барченко А.В. на имя Петрова Ф.Н. от 24 мая 1924 г. ГА РФ Ф.А-2307. О.7. Д.8. Л.250–251.
11. РСФСР. Законы. Уголовный кодекс РСФСР редакции 1926 года : С изменениями и дополнениями до 1 июля 1927 года (Постановления ВЦИК СНК РСФСР от от 6 июня 1927 года). – Москва : Юридич. изд-во Н.К.Ю. Р.С.Ф.С.Р., 1927 (тип. «Рабочей газеты»). – 136 с.
12. РСФСР. Законы. Уголовный кодекс Российской Социалистической Федеративной Советской Республики : Приказ Революционного Военного Совета Республики 1922 г. № 1551. – Москва : Издание Военной коллегии Верховного трибунала ВЦИК, 1922. – 15, 26 с.
13. Из разъяснений Пленума Верхсуда СССР Верховным Судам Союзных Республик и Военным Трибуналам за 1926–1927 г.г. О прямом и косвенном умысле при контррелюцион. преступлении (2/I – 1928 года) // Вестник Верховного Суда СССР и Прокуратуры Верхсуда СССР / Верховный Суд СССР; Прокуратура Верхсуда СССР. – М., 1928. – № 1 (10) февраль. – С. 36.
14. Избачков, Ю.С. Советское уголовное законодательство 1920-х годов как зеркало трансформации правовой культуры // Актуальные вопросы науки: сборник статей XIII Международной научно-практической конференции, Пенза, 15 марта 2026 года. – Пенза: Наука и Просвещение, 2026. – 278 с. – С. 172–178
15. Эзотерическое масонство в советской России. Документы 1923–1941 гг. / Публикация, вступительные статьи, комментарии, указатель А.Л. Никитина. – Москва : «Минувшее», 2005. – 536 с. с илл.
16. Избачков, Ю.С. Архивно-следственные дела А.В. Барченко и Г.И. Бокия как источник сведений о «Едином Трудовом Братстве» // Миссия конфессий – 2025 – Том 14 – Часть 8 (89) – С. 47–58.
17. Барченко, А.В. Частное дело // Барченко, А.В. Из мрака : Романы, повесть, рассказы / Александр Барченко; [Вступ. ст. С.А. Барченко, с. 3–38]. – Москва : Современник, 1991. – 537, с. – С. 535–538.
18. Избачков, Ю.С. Конкордат мистиков Советской России // Культура и цивилизация. – 2024. – Том 14. – № 10A. –  С. 194–202.
19. Постановление ЦИК СССР «О порядке ведения дел о подготовке или совершении террористических актов». 1 декабря 1934 г. ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 12. Д. 516. Л. 4.