Статья опубликована в рамках: XLI-XLII Международной научно-практической конференции «Актуальные вопросы общественных наук: социология, политология, философия, история» (Россия, г. Новосибирск, 27 октября 2014 г.)

Наука: Философия

Секция: Онтология и теория познания

Скачать книгу(-и): Сборник статей конференции

Библиографическое описание:
Фаритов В.Т. ПРОБЛЕМА ФИЛОСОФСКОГО ЯЗЫКА (ТРАНСГРЕССИЯ И ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ В ФИЛОСОФСКОМ ВЫСКАЗЫВАНИИ) // Актуальные вопросы общественных наук: социология, политология, философия, история: сб. ст. по матер. XLI-XLII междунар. науч.-практ. конф. № 9-10(40). – Новосибирск: СибАК, 2014.
Проголосовать за статью
Дипломы участников
У данной статьи нет
дипломов

 

ПРОБЛЕМА  ФИЛОСОФСКОГО  ЯЗЫКА  (ТРАНСГРЕССИЯ  И  ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ  В  ФИЛОСОФСКОМ  ВЫСКАЗЫВАНИИ)

Фаритов  Вячеслав  Тависович

канд.  филос.  наук,  доцент  Ульяновского  государственного  технического  университета,  РФ,  г.  Ульяновск

E-mail: 

 

THE  PROBLEM  OF  THE  PHILOSOPHICAL  LANGUAGE  (TRANSGRESSION  AND  TRANSCENDENCE  IN  A  PHILOSOPHICAL  STATEMENT)

Vyacheslav  Faritov

candidate  of  Science,  assistant  professor  of  Ulyanovsk  State  Technical  University,  Russia,  Ulyanovsk

 

АННОТАЦИЯ

Статья  посвящена  онтологическим  проблемам  специфики  философского  языка.  Философские  высказывания  конституируются  с  помощью  перевода  языковых  единиц  в  план  трансценденции  или  трансгрессии.  В  первом  случае  слово  отсылает  не  к  спектру  означаемых,  детерминированных  тем  или  иным  конкретным  дискурсом,  но  к  метадискурсивному  пространству  трансценденции,  превосходящему  любой  отдельный  дискурс.  Во  втором  случае  слово  утрачивает  связь  с  определенным  означаемым  и  переходит  в  режим  бытийно-смысловой  неопределенности,  характеризующийся  блужданием  по  различным  потенциальным  траекториям  актуализации  смысла. 

ABSTRACT

The  article  deals  with  the  ontological  problem  of  specific  of  philosophical  language  from  the.  The  philosophical  utterances  constituted  by  transfer  of  linguistic  units  in  the  plan  or  transcendence  transgression.  In  the  first  case,  the  word  refers  not  to  the  spectrum  means  determined  by  a  given  discourse,  but  to  the  metadiscursive  space  transcendence,  transcending  any  particular  discourse.  In  the  second  case,  the  word  is  no  longer  linked  to  a  specific  signifier  and  enters  existentially-semantic  uncertainty  characterized  walks  on  various  potential  trajectories  actualization  sense. 

 

Ключевые  слова:  трансгрессия;  трансценденция;  дискурс;  бытийно-смысловая  определенность;  фиксация  смысла;  горизонт  философствования

Keywords:  transgression;  transcendence;  discourse;  existentially-sense  certainty;  the  fixation  point;  the  horizon  of  philosophy

 

Основная  задача  предлагаемой  статьи  состоит  в  постановке  проблемы  философского  языка  и  предложении  варианта  ее  разрешения  в  свете  некоторых  концептуальных  разработок  современной  неклассической  философской  мысли.  Язык  непосредственно  связан  с  таким  феноменом,  как  дискурс:  с  одной  стороны,  его  специфические  особенности  детерминированы  структурами  того  или  иного  дискурса,  с  другой  стороны  —  язык  определенным  образом  выражает,  осуществляет  структуры  данного  дискурса.  Единый  и  универсальный  язык  представляет  собой  только  инвариантную  схему,  сконституированную  лингвистикой.  Однако  такая  схема  не  является  фактом  языкового  существования.  Напротив,  бытие  языка  разворачивается  в  дискурсах,  каждый  из  которых  выстраивает  собственную  языковую  модель,  характеризующуюся  многочисленными  отклонениями  от  инвариантной  лингвистической  модели.  Применительно  к  философии  в  данной  статье  ставится  следующий  вопрос:  возможно  ли  выделение  собственно  философского  языка  и,  соответственно,  философского  дискурса?  В  качестве  материала  для  рассмотрения  данного  вопроса  мы  возьмем  проблему  языка  философии  Ницше. 

Артур  Данто  обращает  внимание  на  афористичность  ницшевского  языка,  которая  нередко  порождает  двусмысленность  в  понимании  того,  что  собственно  хотел  сказать  мыслитель:  «Стиль  его  письма  и  философствования  отчасти  заключался  в  том,  чтобы  расширить,  а  затем  внезапно  ограничить  значение  слова,  хотя,  похоже,  он  не  всегда  делал  это  сознательно  и  временами  был  столь  же  подвержен  магии  текста,  как  и  его  озадаченные  читатели.  Насильственное  перемешивание  тончайших  лингвистических  несовместимостей  порождало  прозу,  которая  в  своих  лучших  проявлениях  была  искрящейся  и  взрывоопасной  и  в  то  же  время  служила  средством  освобождения  человеческого  сознания»  [1,  с.  14]. 

Первый  вопрос,  который  следует  здесь  поставить,  состоит  в  следующем:  что  означает  «слово,  имеющее  ограниченное  употребление»,  и  какое  «значительно  более  широкое  значение»  мог  придать  этому  слову  Ницше?  Любое  слово  имеет  ограниченное  употребление,  и  ограничено  оно  дискурсом,  который  определяет  спектр  возможных  смысловых  коннотаций  данного  слова.  В  случае  с  текстами  Ницше  в  качестве  таких  слов  нередко  выступают  биологические,  социологические  и  психологические  термины,  значение  которых  изначально  ограничено  соответствующими  дискурсами. 

Как  теперь  можно  «неимоверно  расширить  объем»  данных  дискурсивных  единиц?  Разумеется,  одно  и  то  же  слово  может  быть  компонентом  разных  дискурсов.  Но  в  этом  случае  оно  является  одним  и  тем  же  только  с  формальной,  лингвистической  точки  зрения.  С  онтологической  точки  зрения  здесь  имеют  место  принципиально  различные  слова  как  единицы  различных  дискурсов.  Поэтому  помещение  одного  слова  в  пространство  сразу  нескольких  дискурсов  не  приводит  к  его  «расширению»,  а  только  осуществляет  конституирование  других  дискурсивных  единиц,  других  слов.  Так,  например,  слово  «жизнь»  совсем  не  одно  и  то  же  в  рамках  биологического  научного  дискурса,  дискурса  гуманитарных  наук  и  дискурса  повседневности.  В  дискурсе  повседневности  это  слово  характеризуется  достаточно  расплывчатой  определенностью  и  многозначностью,  в  дискурсе  биологических  наук  —  имеет  более  четкое  определение,  частично  устраняющее  многозначность  (во  всяком  случае,  стремящееся  к  этому),  в  дискурсе  гуманитарных  наук  оно  приобретает  многозначность  иного  рода,  тяготеющую  к  метафизическим  коннотациям. 

Возможны  два  пути  «неимоверного»  расширении  объема  слова,  приводящего  к  концептуальной  перегруженности  контекста.  Первый  —  метадискурсивный  трансценденталистский  путь.  Здесь  слово  приобретает  значение  метафизического  термина,  отсылающего  к  трансцендентальному  означаемому,  которое  с  точки  зрения  предметно  ориентированного  мышления  является  отсутствием,  ничто.  Никогда  не  достигаемая,  недостижимая  в  принципе  субстанция,  —  вот,  что  полагается  в  качестве  означаемого  метафизического  термина.  Но  поскольку  сама  эта  субстанция  всегда  отсутствует,  никогда  не  выражается  прямо  и  непосредственно,  но  лишь  косвенно  и  опосредованно,  то  метафизический  термин  становится  знаком  отсутствия  —  отсутствующее  выступает  его  означаемым  и  референтом.  Р.  Карнап  обозначил  подобные  слова  термином  «псевдопонятие»,  подчеркивая  тем  самым,  что  слово,  с  одной  стороны,  не  обладает  значением,  а  с  другой  стороны,  претендует  на  такое  обладание,  симулирует  значимость  [3].  Мы  будем  называть  слово  этого  типа  трансценденталистским  псевдословом.  Чтобы  слово  стало  знаком  трансцендентного,  т.  е.  знаком  отсутствующего,  от  него  должна  остаться  только  пустая  оболочка,  а  его  обычное  значение  должно  быть  изъято  как  отсылающее  к  дискурсивной  реальности.  Так,  термин  «субстанция»  в  химии  отсылает  к  вполне  определенному  классу  объектов,  в  то  время  как  в  метафизическом  ракурсе  этот  термин  употребляется  лишь  как  метафора,  замещающая  отсутствие  референта.  Что  такое  субстанция?  Нечто  высшее  и  первоначальное,  являющееся  причиной  самого  себя  и  т.  п.  Однако  слова  «высшее»  и  «первоначальное»  здесь  только  метафоры,  как,  впрочем,  и  слово  «нечто»  —  предложение  состоит  из  одних  метафор. 

Второй  путь  предполагает  перевод  слова  в  трансгрессивный  режим:  в  этом  случае  оно  становится  знаком  ускользающего  и  перетекающего  в  иное  состояния.  Репрезентативная  модель  языка  предполагает  наличие  устойчивых  и  фиксированных  явлений  и  состояний,  каковые  поддаются  выражению  посредством  лингвистических  знаков.  Но  всякий  раз,  когда  мы  пытаемся  выразить  посредством  слова  то,  что  не  поддается  приведению  к  идентичности,  а  именно,  трансгрессивный  режим  существования,  происходит  подобное  «неимоверное  расширение»  его  объема,  которое  приводит  к  самоуничтожению  этого  слова  как  единицы  дискурса  и  рождению  блуждающего  слова.  Смысловая  соотнесенность  с  пространством  того  или  иного  дискурса  в  таком  слове  полностью  исчезает,  но  внешняя  оболочка  дискурсивной  единицы  сохраняется  и  в  этом  случае.  Это  приводит  к  выходу  слова  из  репрезентативного  означающего  режима:  оно  больше  не  может  рассматриваться  как  знак,  отсылающий  к  идентичному  с  самим  собой  означаемому.  Означаемое  рассеивается  среди  множества  возможных  путей,  по  которым  оно  блуждает  в  любых  направлениях,  переходя  от  одного  к  другому  без  какой-либо  поддающейся  определению  системы.  Такое  блуждающее  означаемое  перестает  быть  доступным  выражению,  вследствие  чего,  в  конце  концов,  перестает  существовать  в  качестве  означаемого. 

Блуждающее  слово  возвращается  в  контекст  дискурса  в  качестве  вируса,  который  «разъедает»  дискурсивную  сеть  и  задает  горизонт  нивелирования  дискурсивных  структур.  Так  одновременно  возникают  философский  псевдодискурс.  В  случае  с  Ницше  именно  это  и  приводит  к  рождению  прозы,  которую  Данто  называет  искрящейся  и  взрывоопасной,  которая  служит  «средством  освобождения  человеческого  сознания».  Сознание  здесь  освобождается  от  власти  заданных  теми  или  иными  дискурсами  траекторий  смыслообразования,  получает  возможность  смещать  и  перемещать  перспективы. 

Слово,  по  выражению  П.  Клоссовски,  ставшее  «схватыванием  убегания  бытия»  [4,  с.  84],  и  есть  в  нашем  понимании  блуждающее  слово.  Так  же  можно  сослаться  на  предложенное  Делезом  и  Гваттари  понятии  «концепта»  [2].

Таким  образом,  употребляемые  в  философии  языковые  единицы  отсылают  либо  к  горизонту  трансценденции  (траснценденталистское  псевдослово),  либо  к  горизонту  трансгрессии  (трансгрессивное  блуждающее  слово).  Оба  этих  горизонта  превосходят  любые  дискурсы:  как  онтологический  горизонт  трансценденция  метадискурсивна,  трансгрессия  —  антидискурсивна.  В  первом  случае  дискурсы  превосходятся  в  направлении,  претендующем  на  охват  сразу  всех  дискурсов  в  метафизической  тотальности  (отсюда  —  метадискурсивность).  Во  втором  случае  замкнутость  дискурсов  ниспровергается  трансгрессивным  движением,  нарушающим  границы  дискурсивных  формаций  (отсюда  —  антидискурсивность). 

Поскольку  ни  один  дискурс  не  перекрывает  всех  спектров  возможных  актуализаций  бытийно-смысловой  определенности,  в  основе  любого  дискурсивного  пространства  всегда  остается  нечто,  нетождественное  структурам  именно  этого  пространства.  Именно  на  этот  элемент  неразрешимости  и  направлена  философская  рефлексия.  И  по  этой  причине  сама  философия  не  может  быть  дискурсом.  Но,  с  другой  стороны,  философия  также  не  может  обойтись  без  дискурса,  поскольку  именно  дискурс  является  той  точкой  отсчета,  исходя  из  которой  философия  разворачивает  движение  трансценденции  или  трансгрессии.  Путь  философии  —  это  путь  нейтрализации,  осуществляемой  в  отношении  того  или  иного  дискурса.  Благодаря  этой  дискурсивной  нейтрализации  философ  и  получает  возможность  выйти  к  другим  возможностям  актуализации  бытийно-смысловой  определенности  и  удерживать  такую  возможность  открытой.  Такой  нейтрализованный  (но  не  уничтоженный)  дискурс,  дискурс,  ставший  открытым,  мы  предлагаем  определять  как  псевдодискурс.  Философия  и  представляет  собой  такой  псевдодискурс. 

Обобщая  сказанное  можно  сделать  вывод,  что  собственный  специфический  язык  есть  только  в  пространстве  того  или  иного  дискурса.  Но  философия  не  является  дискурсом.  Первый  уровень  философского  псевдодискурса  должен  иметь  языковое  оформление  для  дальнейшей  нейтрализации  дискурсивных  структур.  Как  правило,  это  языковое  оформление  конституируется  из  единиц  того  дискурса,  который  подвергается  философской  рефлексии.  Соответственно,  первый  уровень  философии  может  быть  представлен  языком  различных  научных  дисциплин  (от  математики  и  физики,  до  биологии,  социологии,  психологии  и  лингвистики),  языком  логики,  богословия,  мистики  и  эзотерики.  Но  в  пространстве  философского  псевдодискурса  все  эти  языки  за  счет  образования  псевдослов  или  блуждающих  слов  подводятся  к  горизонту  собственного  исчезновения  и  нивелирования.  Дискурсивные  единицы  утрачивают  сущностную  связь  с  пространством  конституировавшего  их  дискурса.  Язык,  образующий  первый  уровень  философии,  существует  только  для  того,  чтобы  проходили  сквозь,  через  него,  а  не  останавливались  на  нем.  Любая  попытка  поставить  во  главу  угла  язык,  то,  что  сказано,  ведет  либо  к  абсолютизации  первого  уровня,  либо  к  бесплодной  критике,  выявляющей  всевозможные  противоречия  и  несогласованности  на  первом  уровне.  Но  противоречия  в  философии  неизбежны  и  не-обходимы,  поскольку,  как  отмечает  Ясперс,  философия  «хочет  в  конечных  формах  высказать  бесконечное»  [5,  с.  202].  Выявление  таких  противоречий  ничего  не  прибавляет  и  не  убавляет  в  философии,  поскольку  ее  суть  —  в  движении  нейтрализации  дискурсивной  определенности.  Так,  в  свое  время  Аристотель  выявил  целый  список  противоречий  в  учении  Платона,  однако  здание  платоновской  философии  от  этого  не  только  не  разрушилось,  но  и  не  пошатнулось.  Критика  философских  концепций  имеет  смысл  только  в  том  случае,  если  она  направлена  против  абсолютизации  первого  уровня  философского  псевдодискурса.

Язык  в  философии  значим  лишь  постольку,  поскольку  он  отсылает  за  пределы  могущего  быть  высказанным  в  тех  или  иных  дискурсах,  размывает  устанавливаемую  дискурсами  определенность.  Философия  показывает,  что  высказанное  в  своей  определенности  не  есть  то,  что  оно  есть,  или,  что  оно  могло  бы  быть  и  иным  и  содержит  в  себе  потенции  этого  иного  как  не  менее  значимые  по  сравнению  с  актуальным  состоянием.  Этим  объясняется  обилие  метафор  в  философских  текстах.  Строго  говоря,  любое  слово,  в  том  числе  и  научные  термины,  попадая  в  сферу  философского  псевдодискурса,  становятся  метафорами.  Поэтому,  например,  перегруженный  специальными  терминами  язык  «Бытия  и  времени»  ничуть  не  более  философичен,  чем  образный,  полу  мистический,  полу  поэтический  язык  позднего  Хайдеггера.  Всякий  язык  в  философии  должен  быть  превзойден,  должен  быть  подведен  к  границам  собственного  исчезновения.  В  этом  смысле  философия  обнаруживает  свое  родство  с  искусством,  особенно  с  поэзией. 

Поэзия  подвергает  дискурсивный  язык  еще  более  радикальной  нейтрализации,  чем  философия.  Если  в  философии  дискурсивные  единицы  определенным  образом  фиксируются  хотя  бы  на  первом  уровне  псевдодискурса,  ввиду  их  дальнейшей  нейтрализации,  то  в  поэзии  отсутствует  и  этот  первый  уровень.  Любое  слово,  попадая  в  зону  притяжения  поэтического  бытия,  моментально  перестает  существовать  в  качестве  единицы  дискурса.  Оно  сразу  же  взрывается  расходящимися  в  разные  стороны  векторами  возможного  смысла,  ломающими  любую  определенность  (так,  при  расщеплении  атома  высвобождается  огромное  количество  энергии). 

В  этом  плане  Р.  Карнап  прав,  сближая  философию  с  поэзией  и  музыкой,  отчасти  прав  он  и  в  определении  философии  в  качестве  неадекватного  заместителя  искусства,  в  котором  «имитируется  теоретическое  содержание,  хотя…  таковое  отсутствует»  [3,  с.  25].  Однако  мы  не  согласны  с  его  характеристикой  направленности  искусства  и  философии  на  «выражение  чувства  жизни».  Искусство  и  философия  выходят  из  зоны  действия  репрезентативной  модели,  они  раскрывают  другой  —  нерепрезентативный  —  режим  бытия. 

 

Список  литературы:

  1. Данто  А.  Ницше  как  философ.  М.:  Идея-Пресс,  Дом  интеллектуальной  книги,  2001.  —  280  с.
  2. Делез  Ж.  Что  такое  философия?  М.:  Институт  экспериментальной  социологии;  СПб.:  Алетейя,  1998.  —  288  с.
  3. Карнап  Р.  Преодоление  метафизики  //  Вестник  МГУ,  сер.  7  «Философия»,  —  №  6,  —  1993.  —  С.  11—26. 
  4. Клоссовски  П.  Симулякры  Жоржа  Батая  //  Танатография  Эроса:  Жорж  Батай  и  французская  мысль  ХХ  века.  СПб:  Мифрил,  1994.  —  С.  79—91.
  5. Ясперс  К.  Всемирная  история  философии.  СПб.:  Наука,  2000.  —  272  с.

 

Проголосовать за статью
Дипломы участников
У данной статьи нет
дипломов

Оставить комментарий