ПОНЯТИЕ И СТРУКТУРА ЛИЧНОСТИ В ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ЭССЕИСТИКЕ П. Е. АСТАФЬЕВА

THE CONCEPT AND STRUCTURE OF PERSONALITY IN THE PSYCHOLOGICAL ESSAYS OF P.E. ASTAFYEV

Mishanin Leonid Igorevich

Student, Department of Psychology and Pedagogy Togliatti State University,

Russia, Vladivostok

ABSTRACT

This text is devoted to the problem of defining personality in philosophy and psychology: from the ancient identification with the individual to the split between subject and nature in 20th-century personalism. The author sees an alternative in the conception of the psychologist P. E. Astafyev. He links the essence of life with inner experience, pleasure, and suffering, and human rationality with reflection and the capacity for idealization. This approach, avoiding the extremes of objectivism and subjectivism, makes it possible to view personality as an individual of human nature who, through reflection, constructs a unique relationship to the ideal.

АННОТАЦИЯ

Данный текст посвящён проблеме определения личности в философии и психологии: от античного отождествления с индивидом до разрыва субъекта и природы в персонализме XX века. Альтернативу автор видит в концепции психолога П. Е. Астафьева. Он связывает сущность жизни с внутренним переживанием, наслаждением и страданием, а разумность человека — с рефлексией и способностью к идеализации. Такой подход, избегая крайностей объективизма и субъективизма, позволяет рассматривать личность как индивида человеческой природы, который благодаря рефлексии выстраивает уникальное отношение к идеальному.

Keywords: personalism, Astafyev, personality, reflection, nature, subjective experience, philosophical psychology.

Ключевые слова: персонализм, Астафьев, личность, рефлексия, природа, субъективный опыт, философская психология.

Термин «личность» в персоналистской философии и других гуманитарных науках, находящихся под её влиянием, имеет богатую историю, восходящую к античной патристике. В том виде, в каком это понятие было сформулировало у богословов патристической эпохи, личность фактически приравнивалась к индивиду (др.-греч. ὑπόστᾰσις), то есть тому, кто или что является частным выражением некоторой общей природы (др.-греч. οὐσία). Так, «Пётр» — это индивид человеческой природы, а конкретное животное — индивид животной природы [3, с. 84]. Природа обозначала неотъемлемые свойства или признаки единства, которые разные индивиды делили между собой.

Формирование персоналистской терминологии началось во многом благодаря церковной дискуссии между сторонниками Ария Александрийского (ок. 250–336), продвигавшими идею иерархически упорядоченной Троицы, где Сын Божий по Своей природе лишь «подобен» Отцу, и их противниками под предводительством, прежде всего, Афанасия Александрийского (ок. 295–373), настаивающей на Троице с «единой природой». В дальнейшей церковной истории, особенно у Боэция (480–524/526) и Фомы Аквинского (1225–1274), термин ὑπόστᾰσις применительно к существам, наделённым абстрактным мышлением и свободой воли, уступил термину persona. Человек как индивид стал личностью, пока ещё в значении врождённости того, что средневековые мыслители считали определяющим его признаком, — разумности.

Однако уже в рамках дальнейшего развития мысли стало очевидно, что личность не сводится к индивиду разумной природы. Это обусловлено как тем, что рациональное начало в человеке связано с его аффективным началом неразрывно, так и различиями в психологическом опыте каждого человека. Решая эту проблему, персонализм XX века выделил личность из индивида, чтобы обозначить этим человека как субъекта уникальных состояний сознания. Но в результате такого концептуального разведения личность оказалась в разрыве с собственной природой, субъект был отделён от своих свойств, превратился в надвременную, надкультурную, совершенно непостижимую абстракцию. Впрочем, альтернативой этому ходу мысли стало, как пишет Шеховцова Л. Ф., сведение личности к социальным отношениям, к «слепку» общества [5, с. 133]. Итог — неопределённость понятия личности в самом персонализме и отсутствие завершённой персонологии в психологической науке.

Но проблема понимания личности не просто терминологическая: она затрагивает основания гуманитарного знания и ставит под вопрос возможность целостного взгляда на человека. В настоящей работе мы хотели бы, не претендуя на окончательное решение данной проблемы, раскрыть подход Петра Евгеньевича Астафьева (1846–1893) — выдающегося русского философа и психолога, жившего в самый разгар дискуссии о значении личности. Его труды, как отмечает Е. Н. Ильина, были «несправедливо преданы забвению более чем на сто лет» [2, с. 157], но сегодня, когда возрождается интерес к истокам персонализма, имеют особую актуальность.

Переходя к описанию его концепции, следует отметить, что П. Е. Астафьев, насколько нам известно, не называл себя персоналистом, предпочитая использовать термин спиритуализм. Тем не менее, содержательно его позиция вполне относима к персоналисткой традиции, поскольку объективная реальность предельно соотносится у него с личностью, её субъективными чувствами, эмоциями и ощущениями, её способом познания мира [4, с. 28].

В эссе «Страдание и наслаждение жизни» (1885) он начинает с определения живого в общем смысле слова как того, что обладает самочувствием, всегда данным в наслаждении, страдании и действии в связи с этими переживаниями [1, с. 58–62]. Уже на этом уровне задаётся важнейший мотив его философского творчества: сущность жизни раскрывается через внутреннее переживание. Автор настаивает на важности субъективного опыта, видит в нём необходимое условие живого как такового, иначе от неживого оно отлично только внешними, доступными для имитации признаками.

Но внутреннее переживание никогда не дано само по себе, оно балансирует между двумя точками оценки: наслаждением и страданием. Наслаждаясь, живое существо оценивает нечто как благое, а страдая — как злое, даже если оно ещё не может концептуализировать такие идеи как благо или зло. Поэтому чувственная оценка, по его мнению, всегда является компонентом самочувствия, хотя обладающие мышлением существа могут противопоставить ей идеальную, или интеллектуальную оценку [1, с. 72].

Дальнейшее развитие этой идеи приводит Астафьева к переосмыслению разумности, в том числе как критерия отделения человека от прочих живых существ. В «Идеале и страсти» (1891) автор подводит к тому, что какой-то уровень интеллекта так или иначе присущ всем живым существам, однако рациональное поведение отнюдь не означает ещё разумного. Человек разумен не тогда, когда он постигает что-либо в понятии или с расчётливостью органического инстинкта опознаёт ту или иную пользу, но прежде всего постольку, поскольку способен к рефлексии и идеализации [1, с. 142].

Всякий идеал, конечно, есть и понятие, но идеал — то, с чем человек соединяет своё желание. Желательная способность и проистекающая от неё способность к действию лежат, по мнению Астафьева, «в основе всех познавательных процессов и состояния чувства» [1, с. 316], и фактически тождественны самому же самочувствию, — субъективный опыт уже потому таков, что он всегда предвзят к субъективно данным переживаниям, даже если интеллекту кажется, что субъективность не имеет объективной ценности. В этом смысле неважно, насколько желание животно или человечно.

Поэтому, например, обращаясь к проблеме выбора в труде «К вопросу о свободе воли» (1889), Астафьев стремится показать, что по-настоящему живое никогда полностью не руководится физиологическими причинами, — ещё на уровне обыкновенного животного самочувствия дана некоторая степень свободы выбора, и лишь в человеке эта степень наиболее полно реализуется с учётом принципов и мотивов [1, с. 441]. Таким образом, человек метафизически не отличается от животного, а животное не сводится к биологическим процессам и инстинктивным программам поведения.

По нашему мнению, концепция личности в творчестве Астафьева даёт опору для выстраивания нового взгляда на личность в психологии. Она избегает и «популярного» персонализма XX века, утверждающего принципиальную неопределимость личности, и сведения личности к объективно доступной индивидуальности социального или биологического толка. Можно сформулировать позицию, согласно которой перспективное развитие персоналистских тенденций в психологии связано не с отказом объективировать или субъективировать личность, а с признанием, что личность и её природа взаимозависимы, и одного нет без другого. Как показывает Астафьев, без чувств и эмоций, многие из которых характерны и для других живых существ, личность немыслима, её также не существует без способности к рефлексии, потенциал к развитию которой мы наблюдаем только у человека. Вполне оправдано, по этой причине, рассматривать личность как синоним индивида человеческой природы. Но поскольку человеческая природа даёт лишь задатки, а то, к чему придёт рефлексирующий, зависит от его желания и ситуативно заданного контекста, конкретный человек не просто количественно индивидуален, но и качественно тоже. Личность — это индивид человеческой природы, благодаря рефлексии имеющий возможность выстроить своё отношение к идеальному, распознать не только идею вещи, но и обозначить её желанный идеал.

В этом смысле идеи Астафьева прокладывают мостик между антично-христианским взглядом на личность и новоевропейским. Они возвращают исследование личности к реальности опыта, где природа человека неотделима от природы живого существа вообще, но последнее никогда не сводится к биологическим, социальным и каким-либо метафизическим свойствам.

Список литературы:

1. Астафьев, П.Е. Избранные произведения. Москва: Институт Наследия, 2021. – 590 с. Текст: непосредственный.
2. Ильина, Е.Н. Пётр Евгеньевич Астафьев о чувстве как нравственном начале // Известия РГПУ им. А. И. Герцена. 2012. №149. С. 157–162.
3. Иоанн Дамаскин, свт. Творения. Москва: Индрик, 2002. – 420 с. Текст: непосредственный.
4. Репин, Д.А. Проблема взаимосвязи сознания и реальности в онто-гносеологическом опыте русских персоналистов // Известия ТулГУ. Гуманитарные науки. 2013. №1. С. 27–37.
5. Шеховцова, Л.Ф. Богословские представления о личности и современная психология // Христианское чтение. 2006. №26. С. 130–138.