ФАКТОРЫ РАДИКАЛИЗАЦИИ МОЛОДЕЖИ В ОТДАЛЕННЫХ РЕГИОНАХ РОССИИ

FACTORS OF YOUTH RADICALIZATION IN REMOTE REGIONS OF THE RUSSIAN FEDERATION

Sultanova Lyaisan Ramisovna

Student, Department of Humanities and Special Disciplines, Kazan Institute (Branch) of the All-Russian State University of Justice (RLA of the Ministry of Justice of Russia),

Russia, Kazan

Sirotkin Yuri Lvovich

Scientific Supervisor, Candidate of Sociological Sciences, Kazan Institute (Branch) of the All-Russian State University of Justice (RLA of the Ministry of Justice of Russia),

Russia, Kazan

АННОТАЦИЯ

В статье рассматривается малоизученная в отечественной науке проблема радикализации молодежи в моногородах и сельских регионах России. Авторы ставят целью выявить системные факторы данного явления и разработать на этой основе практические рекомендации для органов власти и общественных институтов. В работе детально проанализированы такие факторы риска, как экономическая нестабильность, удаленность от культурных и образовательных центров, ограниченность социальных лифтов и низкий уровень цифровой грамотности. Отдельное внимание уделено индивидуально-психологическому портрету личности, потенциально склонной к усвоению радикальных идей.

ABSTRACT

The article addresses the problem of youth radicalization in monotowns and rural regions of Russia, which remains understudied in domestic science. The authors aim to identify the systemic factors of this phenomenon and, based on this analysis, develop practical recommendations for public authorities and civil society institutions. The work provides a detailed analysis of risk factors such as economic instability, remoteness from cultural and educational centers, limited social mobility, and low levels of digital literacy. Particular attention is paid to the individual psychological profile of a person potentially susceptible to the adoption of radical ideas.

Ключевые слова: молодежь, радикализация, экстремизм, терроризм, моногорода, сельская местность, факторы риска, правовое регулирование, психологические особенности, профилактика.

Keywords: youth, radicalization, extremism, terrorism, single-industry towns (monotowns), rural areas, risk factors, legal regulation, psychological characteristics, prevention.

Проблема вовлечения молодежи в различного рода криминальные структуры и организации сохраняет острую актуальность в современной России. Молодёжь привлекает внимание деструктивных сетевых и офлайн-сообществ, поскольку естественная пассионарность этой возрастной группы делает её особенно восприимчивой к информационной пропаганде, использующей образы социальной, политической и экономической нестабильности, а также эксплуатирующей психологическую неопытность молодых людей. В этой ситуации в наиболее уязвимом положении оказывается молодежь из отдаленных регионов страны, чьё географическое расположение и особенности социально-экономического развития обусловливают наличие барьеров для успешной социализации и самореализации.

Уровень развития и доступности культурной и экономической инфраструктуры в российских регионах с преобладающим малогородским и сельским населением естественным образом формирует комплекс социальных проблем. Ограниченная доступность качественного средне-профессионального, высшего и дополнительного образования, культурно-развлекательных и досуговых учреждений, а также ограниченность и высокая конкуренция на рынке труда в совокупности становятся причиной недостатка или отсутствия социальных лифтов для молодежи. Социализация в подобных условиях нередко приводит к таким явлениям, как социальная аномия, характеризующаяся сменяющимися волнами фрустрации и депривации, что приводит к укоренению в сознании чувств социальной изоляции, отсутствия карьерных перспектив и неспособности повлиять на собственное будущее.

Кроме того, несмотря на широкое распространение телекоммуникационных сетей, обеспечивающих доступность сети Интернет и различных цифровых технологий, уровень цифровой грамотности и развитие навыков критического мышления в отдалённых регионах остаются достаточно низкими. Это подтверждается значительным ростом числа преступлений, связанных как с мошенничеством, преследующим цели финансовой выгоды или получения конфиденциальной информации граждан, так и с вовлечением граждан в действия экстремистской направленности в условиях проведения СВО. На этом фоне радикальные экстремистские и террористические организации предлагают упрощённые схемы восприятия социальной действительности, целью которых является вовлечение граждан в совершение общественно опасных деяний, направленных против личности, общественной безопасности и государственной власти.

Несмотря на актуальность и особую значимость проблемы вовлечения молодежи отдалённых регионов в экстремистские и террористические организации для cохранения устойчивого общественного и государственного развития, она остаётся слабо представленной в современной отечественной научной литературе. Большинство опубликованных исследований последних лет фокусируются на общих принципах профилактики отклоняющегося поведения различных категорий населения, в то время как детальный анализ факторов, определяющих развитие криминогенной обстановки и радикализации молодежи в отдалённых регионах Российской Федерации, практически не представлен.

Цель данного исследования – выявить доминирующие стратегии, а также социально-экономические и информационные факторы, способствующие вовлечению молодежи отдалённых регионов Российской Федерации в экстремистские и радикальные организации, и предложить комплекс мер, реализуемых на разных уровнях государственных учреждений и общественных организаций. Для реализации поставленной цели ставится ряд задач: во-первых, рассмотреть основные подходы к определению понятий «терроризм», «экстремизм» и радикализм в российском уголовном праве и научной литературе; во-вторых, выявить доминирующие культурные и социально-экономические факторы, повышающие риск радикализации молодежи в отдаленных моногородах и сельских регионах, и наконец, выявить индивидуально-психологические особенности лиц, потенциально уязвимых перед радикальными идеями.

Понятия «терроризм», «экстремизм» и «радикализм» в настоящий момент неравномерно отражены в российском уголовном праве.

Несмотря на кажущуюся очевидность и распространённость представлений о терроризме в массовом сознании, эти представления чаще всего основаны на медийных и кинематографических клише, которые упрощают сложную природу терроризма как социального и правового феномена. Ст. 3 п. 1 Федерального закона от 06.03.2006 № 35-ФЗ (в ред. от 28.02.2025) «О противодействии терроризму» содержит следующее определение: «Терроризм – идеология насилия и практика воздействия на принятие решения органами государственной власти, органами публичной власти федеральных территорий, органами местного самоуправления или международными организациями, связанные с устрашением населения и (или) иными формами противоправных насильственных действий». [6.] Пункт 2 статьи 3 уточняет содержание понятия «террористическая деятельность», раскрывая его через шесть элементов, включающих:

1. организацию террористической деятельности;
2. подстрекательство к её осуществлению;
3. создание незаконного вооружённого формирования;
4. вербовку;
5. информационное пособничество;
6. пропаганду идей терроризма и распространение материалов, призывающих к террористической деятельности.

Гораздо более сложным и многогранным с точки зрения российского законодательства предстает понятие экстремизма. Ст.1. ФЗ от 25 июля 2002 г. N 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» (с изменениями и дополнениями) не содержит общего определения, приводя группы частных определений. [12.]. Отталкиваясь от формулировок в тексте настоящего закона, Л. Акопян предлагает следующее определение: «Экстремистская деятельность (экстремизм) – это деятельность, направленная на насильственное изменение основ конституционного строя и (или) нарушение территориальной целостности Российской Федерации, а также иные действия, связанные с разжиганием социальной, расовой, национальной или религиозной розни, пропагандой исключительности либо нарушением прав граждан по соответствующим основаниям».  П.2-4 Ст. 1. Вводят определение таких понятий как «экстремистское сообщество», «экстремистские материалы» и «экстремистская символика». Экстремистское сообщество определяется как любое объединение, в отношении которого, в судебном порядке было вынесено вступившее в законную силу решение о ликвидации или запрете деятельности сообщества по причине осуществления экстремистской деятельности, предусмотренной п. 1. настоящей статьи. П.3. Ст.1. приводит определение экстремистских материалов, под которыми понимается любая информация или документы, предназначенная для распространения или публичного демонстрирования, целью которых является побуждение к экстремисткой деятельности. Наконец, п.4 дает определение понятия «экстремистская символика», под которой понимается любая атрибутика организации или объединения, в отношении которого вынесено судебное решение о запрете деятельности или ликвидации в связи с ведением экстремистской деятельности.

В отличие от понятий терроризма и экстремизма, понятие радикализма не имеет соответствующей нормативно-правовой базы. В политологической и юридической литературе понятие радикализма также преимущественно представлено в общих формулировках. Р.З. Джураев приводит следующее определение: «Радикализм в широком смысле – это стремление человека или групп к осуществлению коренных изменений, имеющие идеологические цели и средства их достижения» [3, с.106]. Схожую трактовку приводит А.Н. Смертин: «Плодотворным является мнение о том, что радикализм – это способ, метод, с помощью которого осуществляют политику, решают конкретные задачи по изменению политико-правовой реальности».  [10, с.111]. Л. Акапян, делает попытку дать определение понятию радикализма, однако, в конечном итоге рассматривает это явление как разновидность экстремизма: «Иногда термин «радикализм» употребляется почти как синоним понятия «экстремизм». Это не вполне точное словоупотребление: между данными понятиями существует определенная разница. В отличие от экстремизма, радикализм фиксируется, прежде всего, на содержательной стороне тех или иных («корневых», крайних, хотя и не обязательно «экстремальных») идей и, во вторую очередь, на методах их реализации. Радикализм может быть исключительно «идейным», а не действенным, в отличие от экстремизма, который всегда бывает действенным, но не всегда идейным». [1, с. 69]. При анализе подходов разных авторов, нельзя не отметить слабость существующих определений. Во-первых, они не дифференцируют уровень и интенсивность вовлеченности участника в радикальные организации и объединения. Игнорирование уровня вовлеченности отдельных членов радикальных организации создает препятствия для изучения и прогнозирования поведенческих паттернов участников радикальных сообществ, которые могут варьироваться от пассивного восприятия до активного вовлечения в деятельность террористической и экстремисткой направленности. Во-вторых, большинство определений не содержат четких критериев оценки опасности радикализации как явления. Наконец, отсутствие четких критериев и размытость формулировок препятствуют созданию эффективной системы мер воздействия и профилактики радикализации среди не только молодежи из отдаленных регионов России, но и других потенциально уязвимых групп населения.

Радикализация молодежи отдаленных регионов Российской Федерации представляет собой сложносоставной комплексный процесс, который может быть рассмотрен через несколько уровней детерминации: во-первых, культурных и социально-экономических условий места проживания, и, во-вторых, естественно-биологических и психологических особенностей индивида, которые в совокупности формируют особый тип личности, предрасположенный к различным формам девиантного поведения.

Для детального анализа влияния социально-экономических и культурных факторов радикализации молодежи рассмотрим малые города, в основе экономической жизни которых лежат градообразующие предприятия территории с сельской местностью, где ограниченные ресурсы создают повышенные риски вовлечения в радикальные сообщества.

Возникновение моногородов стало следствием волн экономической индустриализации, проходящих в СССР в 1930-е и 1960-е гг. Вплоть до развала СССР в 1991 г. сосредоточенные в моногородах предприятия тяжелой и легкой промышленности создавали до 40% всего объема советского ВВП [5, с. 62]. В условиях командно-административной экономики, моногорода представляли собой замкнутые самовоспроизводящиеся системы. Естественная миграция населения, в частности, для получения средне-профессионального и высшего образования нивелировалась системой распределения выпускников учебных учреждений после окончания программ обучения. Полицейский контроль, закрытость общества и естественный дефицит товаров и услуг, в условиях наличия необходимого минимума социальной и образовательной городской инфраструктуры естественным образом препятствовали возникновению и развитию радикальных течений. Тем не менее, после экономического упадка и приватизации в 1990-х гг. многие моногорода столкнулись с кризисом занятости, упадком инфраструктуры и ростом социальной изоляции, что создало новые условия для потенциальной уязвимости молодежи перед радикальными идеологиями.

Моногород остается одной из структурообразующих составляющих российской экономики. Нормативно-правовая база понятия моногород выводится из понятия градообразующее предприятие, которое содержится в Постановлении Правительства РФ от 29 августа 1994 г. N 1001 «О порядке отнесения предприятий к градообразующим и особенностях продажи предприятий-должников, являющихся градообразующими»: «это предприятие, на котором занято не менее 30 % от общего числа работающих на предприятиях города, либо имеющее на своем балансе объекты социально-коммунальной сферы и инженерной инфраструктуры, обслуживающие не менее 30 % проживающих в населенном пункте».[8.] По оценкам Д.Ф. Иванова, из 1097 городов 460 являются городами, основой экономической жизни остаются градообразующие предприятия, а среди поселков городского типа из 1864 не менее 1200 относятся к категории монопрофильных [4, с. 98]. По оценкам исследователей, в моногородах проживает 16 млн. человек, что составляет около 24% от всего населения, проживающего в городах.

На протяжении всего постсоветского периода социально-экономическая ситуация в моногородах оставалась нестабильной. Моногорода, в силу единственного профиля выпускаемой продукции, тяжело адаптируется к рыночным колебаниям и целиком зависят от налаженных поставок экспорта производимой продукции, доходы от которого нередко превышают 50% и более от всех доходов региональных и местных бюджетов. [5, с. 61]. В ситуациях экономических кризисов, таких как кризис 1990-х г., обусловленный реформами, проводимыми под руководство вице-премьера, а затем, председателя правительства РФ Е.Т. Гайдара, мирового финансового кризиса 2008 г. крупные, градообразующие предприятия, зачастую оказываются неспособными переориентироваться на выпуск новой номенклатуры продукции и приступают к сокращению производства, что сказывается на состоянии социально-экономической инфраструктуры региона. Н.И. Обухова, при анализе ключевых факторов экономической уязвимости моногородов выделяет, во-первых, невыгодное, удаленное от соседних экономических центров географическое положение, что обусловливает естественное увеличение логистических издержек и рост транспортных расходов, во-вторых, изношенность основных фондов и, наконец, риски увеличения трудовой миграции в соседние регионы. Отток платежеспособного населения из региона сокращает спрос на товары и услуги малого и среднего бизнеса, чьи предприятия обеспечивают не только создание рабочих мест, но и составляют основу социокультурного ландшафта общества (кафе, рестораны, кинотеатры и т.п.)

Последствия экономического кризиса в провинциальном моногороде 2008-2009 гг. и его влияние на морально-психологическое состояние общества и социально-экономическое развитие на материалах Вологодской области представил Д.Ф. Иванов: «Уровень бюджетной обеспеченности в расчете на 1 жителя области снизился на 22% (с 41,7 тыс. рублей в 2008 г. до 33,1 тыс. рублей в 2009 г.). Реальная среднемесячная заработная плата в Вологодской области в 2009 г. в сравнении с 2008 г. составила 93% (в РФ - 97%). Просроченная задолженность по заработной плате составила в конце 2009 г. 38565 тыс.  рублей. Реальные располагаемые денежные доходы населения составили 86,6% к уровню 2008 г. Численность жителей области с доходами ниже прожиточного минимума возросла до 192,1 тыс. человек (15,8 % населения). За 2009 г. уровень регистрируемой безработицы вырос в 2 раза и составил 3,7 %. В 2009 г. в 2 раза увеличилась доля безработных среди молодежи, в том числе среди выпускников профессиональных учебных заведений (637 чел.). О возросшем в 2009 г. уровне социально-психологического неблагополучия в региональном сообществе свидетельствует увеличение таких показателей, как уровень смертности от самоубийств (он вырос на 11,7 % по сравнению с 2008 г.) и от случайных отравлений алкоголем (вырос на 22,4 %)» [4, с. 99].

Аналогичным образом социально-экономическая динамика в условиях экономической нестабильности развивается в малых городах и сельских поселениях. Спецификой сельских поселений является большая укорененность традиционных общинных структур, которые естественным образом препятствуют развитию социальной аномии и проявлениям девиантного поведения. Однако, в зависимости от тяжести кризиса, общая картина социально-экономического развития формируется сезонной занятостью сельскохозяйственных рабочих и ограниченность рынка труда, трудовая миграция, сокращение доходов и качества потребительской корзины на фоне роста инфляции, что в совокупности формирует устойчивый фон социально-экономической уязвимости молодежи.

С другой стороны, помимо культурных и социально-экономических факторов внешней среды, радикализация индивида может быть обусловлена набором специфических личностных качеств, совокупность которых позволяет выделить их обладателя в особый тип экстремистского сознания. При этом важно подчеркнуть, что российская правовая система исходит из принципа презумпции невиновности (ст. 14 УПК РФ), а потому любые психологические характеристики не могут рассматриваться как основание для уголовного преследования при отсутствии установленного состава преступления. Ряд исследователей также критически оценивают попытки выделить «личность террориста» как устойчивый тип, указывая, что многие описываемые черты совпадают с клиническими проявлениями нарциссического или пограничного расстройства личности, а иногда – шизофрении. Однако сторонники существования такого типа, среди которых Ю.М. Антонян, выделяют ряд характерных признаков [2, с. 93-95]:

1. экстернализация ответственности, поиск вовне источников личных проблем;
2. паранойяльность, проявляющаяся в непрекращающейся оборонительной готовности;
3. эмоциональная ригидность;
4. психологическая фрустрированность от невозможности удовлетворить нарциссические влечения;
5. политическое и религиозное мессианство;
6. отсутствие развитого самоконтроля;
7. нетерпимость к представителям иным социальным группам;
8. примат эмоций над разумом и др.

Радикализация молодежи в российских регионах формируется на пересечении социально-экономических условий и индивидуальных предрасположенностей. Моногорода и сельские территории, испытывающие структурную нестабильность, ограниченность занятости и деградацию инфраструктуры, создают среду уязвимости, повышая чувствительность молодых людей к идеям протеста. При этом личностные характеристики не образуют самостоятельного «типа» радикала, но усиливают воздействие внешних факторов. Совокупность средовых и психологических механизмов позволяет объяснить, почему в условиях кризиса риск экстремистской вовлеченности возрастает, а эффективная профилактика возможна лишь при их комплексном учёте.

Список литературы:

1. Акопян, Л. Соотношение понятий: экстремизм, терроризм и радикализм / Л. Акопян // Наука и мир. – 2023. – № 1(113). – С. 68–71.
2. Антонян, Ю. М. Этнорелигиозный терроризм / Под ред. Ю. М. Антоняна. – М. : Аспект Пресс, 2006. – 318 с.
3. Джураев, Р. З. Религиозно-политический радикализм: понятие, сущность его формы и специфические особенности в молодёжной среде / Р. З. Джураев // Вестник педагогического университета. Серия: Философские науки. – 2022. – № 3(7). – С. 103–111.
4. Иванов, Д. Ф. Проблемы обеспечения экономической безопасности промышленных градообразующих предприятий / Д. Ф. Иванов // Череповецкие научные чтения – 2012: материалы Всероссийской научно-практической конференции, Череповец, 01-02 ноября 2012 г. / отв. ред. Н. П. Павлова. – Череповец: Череповецкий государственный университет, 2013. – Ч. 3. – С. 98–102.
5. Ивашина, Н. С. Проблемы монопрофильных городов и градообразующих предприятий в условиях кризиса / Н. С. Ивашина // Актуальные вопросы экономических наук. – 2009. – № 5-5. – С. 61–64.
6. О противодействии терроризму: Федеральный закон от 06.03.2006 № 35-ФЗ (в ред. от 28.02.2025) // СЗ РФ. – 2006. – № 11. – Ст. 1146.
7. Обухова, Н. И. О проблеме подготовки выпускников с высшим образованием в городе с градообразующим предприятием / Н. И. Обухова, Л. В. Хильченко // Современные проблемы и перспективы регионально-отраслевого развития: сб. науч. трудов. – Тюмень: Тюменский государственный нефтегазовый университет, 2014. – С. 90–96.
8. Постановление Правительства РФ от 29 августа 1994 г. № 1001 «О порядке отнесения предприятий к градообразующим и особенностях продажи предприятий-должников, являющихся градообразующими».
9. Постановление Правительства РФ от 29.08.1994 № 1001 «О порядке отнесения предприятий к градообразующим и особенностях продажи предприятий-должников, являющихся градообразующими» // СЗ РФ. – 1994. – № 18. – Ст. 2139.
10. Смертин, А. Н. Политический радикализм: некоторые аспекты определения понятия / А. Н. Смертин // Вестник Челябинского государственного университета. – 2007. – № 9(87). – С. 109–112.
11. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации: Федеральный закон от 18.12.2001 № 174-ФЗ // СЗ РФ. – 2001. – № 52(ч. I). – Ст. 4921.
12. Федеральный закон от 25.07.2002 № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» // СЗ РФ. – 2002. – № 31. – Ст. 3134.