РАЗВИТИЕ ОПЫТА ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ВЛАСТИ, ЦЕРКВИ И ОБЩЕСТВА ПО ПРОТИВОДЕЙСТВИЮ ФАЛЬСИФИКАЦИИ ИСТОРИИ ДЕСТРУКТИВНЫМИ ГРУППАМИ, ПОДХОДЯЩИМИ ПОД КОНЦЕПТ «ДЕСТРУКТИВНАЯ (ПРО)ЗАПАДНАЯ СУБКУЛЬТУРА»

THE DEVELOPMENT OF EXPERIENCE IN INTERACTION BETWEEN GOVERNMENT, CHURCH, AND SOCIETY IN COUNTERING THE FALSIFICATION OF HISTORY BY DESTRUCTIVE GROUPS CORRESPONDING TO THE CONCEPT OF THE «DESTRUCTIVE (PRO)WESTERN SUBCULTURE»

Bulanov Artemiy Nikolaevich

Postgraduate Student, Kaluga State University named after K.E. Tsiolkovsky,

Russia, Kaluga

АННОТАЦИЯ

Настоящая статья посвящена анализу концептуального аппарата, сформированного в трудах Огюстена Кошена, Игоря Шафаревича, Льва Гумилёва и Михаила Шишкина применительно к феномену деструктивных социальных групп, систематически осуществляющих фальсификацию исторической памяти народа. Авторы указанных концепций независимо друг от друга описали механизм внедрения «деструктивной (про)западной субкультуры» — замкнутой субкультурной группы — в тело большого исторического общества с целью переформатирования его ценностных ориентиров, демонтажа государственных и религиозных институтов, а также деструкции коллективной идентичности. Статья систематизирует теоретические основания данных концепций, прослеживает исторические прецеденты подобной деятельности и формулирует практические рекомендации по выстраиванию скоординированного взаимодействия государственной власти, Русской православной церкви и гражданского общества в сфере защиты исторической памяти. Особое внимание уделяется институциональным механизмам противодействия, апробированным в отечественной и зарубежной практике.

ABSTRACT

The present article is devoted to the analysis of the conceptual apparatus formulated in the works of Augustin Cochin, Igor Shafarevich, Lev Gumilev, and Mikhail Shishkin as applied to the phenomenon of destructive social groups that systematically engage in the falsification of the historical memory of a people. The authors of the aforementioned conceptual frameworks independently described the mechanism by which the destructive (pro)western subculture a closed subcultural group penetrates the body of a large historical society with the purpose of reformatting its value orientations, dismantling state and religious institutions, and destroying collective identity. The article systematizes the theoretical foundations of these concepts, traces historical precedents of such activity, and formulates practical recommendations for establishing coordinated interaction among state authority, the Russian Orthodox Church, and civil society in the sphere of the protection of historical memory. Particular attention is devoted to the institutional mechanisms of counteraction that have been tested in both domestic and foreign practice.

Ключевые слова: «Малый народ», фальсификация истории, историческая память, Кошен, Шафаревич, Гумилёв, Шишкин, субпассионарность, декультурация, власть и церковь, гражданское общество, историческая политика, деструктивные группы, национальная идентичность.

Keywords: «Small Nation», falsification of history, historical memory, Cochin, Shafarevich, Gumilev, Shishkin, subpassionarity, deculturation, government and church, civil society, historical policy, destructive groups, national identity.

Проблема целенаправленного искажения исторической памяти приобрела в XXI веке системный характер. Речь идёт не об отдельных историографических ошибках, неизбежных в любой науке, — речь идёт о скоординированной деятельности, направленной на демонтаж национальной идентичности через переписывание прошлого. Подобная деятельность осуществляется не анонимными силами, а вполне конкретными социальными группами, чьи характеристики были описаны рядом мыслителей с удивительной концептуальной точностью.

Французский историк Огюстен Кошен (1876–1916), русский математик и общественный деятель Игорь Шафаревич (1923–2017), историк и этнолог Лев Гумилёв (1912–1992), а также современный исследователь Михаил Шишкин — каждый в рамках своей научной традиции — описали феномен замкнутой деструктивной группы, паразитирующей на теле большого народа. Кошен назвал её «Малым народом» (le petit peuple), Шафаревич — «Малым народом» и «антинародом», Гумилёв — субпассионарным консорциумом, Шишкин развил и систематизировал эти подходы применительно к современным реалиям.

Совпадение выводов мыслителей, работавших в разных странах и в разные эпохи, само по себе является научно значимым фактом. Оно указывает на устойчивость описываемого явления и его воспроизводимость в различных исторических контекстах.

Цель настоящей статьи — систематизировать указанные концепции, выявить их общий аналитический потенциал и сформулировать на их основе практические механизмы противодействия фальсификации истории через скоординированное взаимодействие власти, церкви и гражданского общества.

Огюстен Кошен разработал концепцию «Малого народа» в контексте анализа Французской революции. В своих трудах «Малые республики» (Les sociétés de pensée et la démocratie, 1921) и «Революция и свободная мысль» он описал механизм, при котором замкнутые интеллектуальные кружки — масонские ложи, философские общества, якобинские клубы — формировали особую социальную реальность, оторванную от жизни большинства французов.

Кошен зафиксировал принципиальную черту «Малого народа»: его члены живут в мире абстрактных доктрин, а не реального исторического опыта. Для них идея важнее факта. Именно поэтому они с лёгкостью переписывают историю: факты для них вторичны по отношению к концепции. Французский историк показал, что «Малый народ» не просто отличается от большинства по взглядам — он формирует параллельную систему ценностей, язык и институты, через которые постепенно захватывает культурное и политическое пространство.

Механизм описан Кошеном с математической точностью: сначала — философские общества, затем — журналы и газеты, затем — политические клубы, затем — государственные институты. На каждом этапе «Малый народ» вытесняет носителей традиционной культуры, заменяя их «своими». Революция 1789 года стала, по Кошену, закономерным результатом этого процесса — не стихийным народным восстанием, а управляемым переворотом, осуществлённым замкнутой группой.

Шафаревич перенёс концепцию Кошена на русскую почву в своей работе «Русофобия» (1982, опубликована в самиздате; официально — 1989). Он описал «малый народ» как группу, которая, будучи физически встроена в тело русского общества, психологически и культурно противостоит ему. Шафаревич подчёркивал: «Малый народ» определяется не этническим, а ментальным признаком — это люди, воспринимающие историю, культуру и религию большинства как нечто чуждое и подлежащее преодолению.

Ключевое наблюдение Шафаревича состоит в следующем: «Малый народ» систематически занимается деструкцией. Он не создаёт альтернативной культуры — он разрушает существующую. Применительно к истории это означает: не написание новой историографии, а дискредитацию существующей. Шафаревич зафиксировал устойчивые паттерны этой деятельности в русской интеллектуальной жизни XIX–XX веков: от нигилизма 1860-х годов до советского авангарда и диссидентского движения определённого толка.

Важно, что Шафаревич не отождествлял «Малый народ» с какой-либо этнической группой. Он прямо указывал: это психологический и социальный тип, встречающийся в любом обществе. Критерий принадлежности — не происхождение, а отношение к историческому наследию своей страны.

Лев Гумилёв разработал собственный понятийный аппарат в рамках пассионарной теории этногенеза. В его системе деструктивные группы описываются через категории субпассионарности и химерного консорциума.

Субпассионарии, по Гумилёву, — это люди с пониженным пассионарным зарядом, неспособные к созидательному историческому действию, но активно стремящиеся к потреблению и разрушению чужих достижений. Химерный консорциум — это объединение людей разных этносов, утративших связь со своими исходными этническими системами и образовавших паразитическую структуру на стыке нескольких культур.

Гумилёв показал на конкретных исторических примерах — распад Римской империи, монгольские завоевания, арабский халифат в период упадка — как химерные консорциумы разрушают этническую систему изнутри. Применительно к фальсификации истории это означает: химерный консорциум заинтересован в разрушении исторической памяти этноса, поскольку именно эта память служит основой его пассионарной энергии и сопротивляемости.

Гумилёвская концепция добавляет к социологическому анализу Кошена и Шафаревича биосоциальное измерение: деструктивные группы действуют не только из идеологических, но и из энергетических побуждений — им необходимо ослабить жизнеспособность этнической системы для собственного выживания.

Михаил Шишкин в своих работах систематизировал концепции предшественников и адаптировал их к реалиям постсоветского и современного российского общества. Он ввёл понятие «антинарод» как более точное определение: группа, активно противодействующая интересам народа-носителя исторической традиции.

Шишкин зафиксировал ключевые инструменты «антинарода» в современных условиях: контроль над медиапространством, внедрение в систему образования, использование грантовых механизмов иностранного финансирования, формирование «экспертного сообщества», монополизирующего право на историческую интерпретацию. Особое место в его анализе занимает проблема фальсификации истории Второй мировой войны — как наиболее болезненной точки российской исторической памяти.

Анализ концепций четырёх авторов позволяет выделить устойчивые механизмы фальсификации истории, применяемые деструктивными группами.

Первый механизм — замещение источниковой базы. Фальсификаторы не опровергают существующие документы — они объявляют их «сфабрикованными» или «идеологически ангажированными», одновременно продвигая собственные, зачастую подложные или вырванные из контекста источники. Классический пример — манипуляции с документами о пакте Молотова-Риббентропа в западной историографии 1980-х годов.

Второй механизм — деконтекстуализация. Исторические события вырываются из их причинно-следственного контекста и переосмысливаются в рамках заранее заданной интерпретационной схемы. Сталинская индустриализация описывается вне контекста реальных военных угроз 1930-х годов; коллективизация — вне контекста зернового кризиса 1927–1929 годов.

Третий механизм — моральная инверсия. Жертвы представляются агрессорами, а агрессоры — жертвами. Этот механизм особенно активно применяется в отношении событий Второй мировой войны, когда освободительная миссия СССР подменяется нарративом «советской оккупации».

Четвёртый механизм — институциональная монополизация. Деструктивные группы стремятся занять ключевые позиции в академических институтах, редакциях учебников, государственных архивах — везде, где принимаются решения о том, что считать «официальной историей».

В XXI веке арсенал фальсификаторов расширился за счёт цифровых технологий. Социальные сети позволяют распространять искажённые нарративы со скоростью, недостижимой для академического опровержения. Алгоритмы рекомендаций создают «информационные пузыри», в которых пользователь получает только ту версию истории, которая соответствует заданной идеологической рамке.

Особую опасность представляют технологии дипфейк и генеративного ИИ, позволяющие создавать убедительные фальсификации документальных свидетельств. Российские исследователи (Манойло, Расторгуев) зафиксировали резкий рост числа исторических фальсификаций в русскоязычном интернет-пространстве после 2014 года.

Российская империя выработала ряд механизмов противодействия историческим фальсификациям. Синод Русской православной церкви систематически публиковал опровержения антироссийских нарративов, распространявшихся через польские и западноевропейские источники. Академия наук под руководством Михаила Ломоносова вела полемику с норманнской теорией, отстаивая самостоятельность русской государственности.

Показателен пример деятельности Н.М. Карамзина, чья «История государства Российского» (1816–1826) была осознанным противодействием западным фальсификациям русского прошлого. Карамзин опирался на первоисточники — летописи, грамоты, актовые материалы — и создал академически выверенный нарратив, ставший основой национальной исторической идентичности.

Советский период демонстрирует противоречивый опыт. С одной стороны, государство располагало мощными инструментами контроля над историческим нарративом. С другой — сама советская власть в определённые периоды осуществляла масштабные фальсификации (переписывание роли Троцкого). Это создавало уязвимость: когда советская историография была дискредитирована, вместе с ней оказались дискредитированы и те её элементы, которые соответствовали исторической правде.

Опыт советского периода показывает: государственная монополия на историческую интерпретацию без участия церкви и гражданского общества неустойчива. Она создаёт систему, которая при ослаблении государства немедленно заменяется противоположным нарративом.

Израиль выработал наиболее развитую систему защиты исторической памяти. Закон о Катастрофе (Яд ва-Шем, 1953) установил государственный институт сохранения памяти о Холокосте. Законодательство ряда европейских стран криминализирует отрицание Холокоста. Эти меры сочетают государственное, религиозное (роль еврейских общинных институтов) и гражданское измерения.

Польша после 2015 года реализовала масштабную программу «исторической политики» через Институт национальной памяти (IPN). Опыт неоднозначен — ряд законодательных инициатив подвергся обоснованной критике — однако сам институциональный механизм представляет интерес.

Государство располагает уникальными инструментами, недоступными другим акторам. Законодательное регулирование — первый из них. Статья 354.1 Уголовного кодекса Российской Федерации, введённая в 2014 году, криминализирует реабилитацию нацизма и распространение заведомо ложной информации о действиях СССР во Второй мировой войне. Это — базовый правовой инструмент.

Однако правовые механизмы недостаточны без институциональных. Российское историческое общество, созданное в 2012 году под председательством Сергея Нарышкина, представляет собой попытку создать площадку координации государственных, академических и общественных усилий в сфере исторической политики. Деятельность общества включает публикацию рассекреченных архивных документов, опровергающих конкретные фальсификации.

Государство должно также обеспечивать финансирование академических исследований, направленных на противодействие фальсификациям. Важен контроль над содержанием учебников истории — не в форме идеологической цензуры, но в форме верификации фактической точности.

Церковь обладает тем, чего лишено государство: непрерывностью исторической памяти. Русская православная церковь хранит документальную, литургическую и духовную традицию, восходящую к крещению Руси в 988 году. Это делает её незаменимым хранителем исторической идентичности.

Патриарший совет по культуре, Синодальный отдел по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, а также Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет являются институциональными площадками, через которые Церковь участвует в историческом дискурсе. ПСТГУ ведёт масштабную работу по документированию истории новомучеников — тем самым восстанавливая исторические факты, замалчивавшиеся в советский период.

Церковь также обладает моральным авторитетом, позволяющим ей давать этическую оценку историческим фальсификациям. Когда Патриарх Кирилл называет попытки переписать историю Второй мировой войны «духовным преступлением», это имеет иной резонанс, нежели аналогичное заявление чиновника.

Важен и пастырский аспект: приходская сеть Церкви охватывает всю страну, включая малые города и сёла, недоступные для академических институтов. Через приходские беседы, воскресные школы, молодёжные организации Церковь способна транслировать исторически выверенные нарративы широкой аудитории.

По мнению автора статьи, гражданское общество обеспечивает то, что не могут обеспечить ни государство, ни церковь: низовую инициативу и доверие аудитории. Государственная пропаганда вызывает скептицизм; церковная проповедь — не у всех; но свидетельство соседа, коллеги, волонтёра воспринимается иначе.

«Бессмертный полк» — наиболее успешный пример низовой гражданской инициативы в сфере исторической памяти. Акция, возникшая в Томске в 2012 году по инициативе журналистов Сергея Лапенкова, Сергея Колотовкина и Игоря Дмитриева, к 2019 году охватила более 100 стран. Её принципиальная черта — персонализация истории: не абстрактный «народ-победитель», а конкретный Иван Петрович, дед участника акции.

Поисковое движение России объединяет более 42 000 участников в 1 500 отрядах (данные на 2023 год). Поисковики ежегодно поднимают останки тысяч советских солдат, восстанавливая их имена. Это — конкретное противодействие нарративу о «неизвестных потерях», используемому фальсификаторами.

Важную роль играют региональные краеведческие общества, семейные архивы, цифровые проекты («Память народа», «Подвиг народа», «ОБД Мемориал»), предоставляющие первичные документы в открытый доступ.

На основании анализа отечественного и зарубежного опыта можно предложить следующую модель координации трёх акторов.

Первый уровень — нормативный. Государство устанавливает правовые рамки: криминализация заведомых фальсификаций, защита архивов, стандарты исторического образования. Церковь обеспечивает нравственное измерение этих норм. Гражданское общество осуществляет общественный контроль их применения.

Второй уровень — институциональный. Создание межведомственной комиссии по противодействию фальсификациям с участием представителей государства, Церкви и НКО. Подобная комиссия существовала в России в 2009–2012 годах (Комиссия при Президенте РФ по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России) и была упразднена по формальным причинам. Её возрождение в обновлённом формате представляется целесообразным.

Третий уровень — образовательный. Совместные программы государственных школ, православных гимназий и общественных организаций по историческому просвещению. Единый учебник истории (введён в России в 2023 году) — необходимый, но недостаточный инструмент. Он должен быть дополнен живой педагогической практикой.

Четвёртый уровень — медийный. Координация государственных СМИ, церковных медиа и независимых патриотических изданий для оперативного опровержения конкретных фальсификаций. Скорость реакции критична: исследования показывают, что опровержение, опубликованное через 24 часа после фальсификации, имеет значительно меньший эффект, чем опровержение, опубликованное в течение 3–4 часов.

Основным полем битвы за историческую память в XXI веке является цифровое пространство. Здесь деструктивные группы, описанные Кошеном и Шафаревичем, обладают структурным преимуществом: они более гибки, менее бюрократичны и лучше владеют инструментами вирусного распространения контента.

Ответом должна стать не цензура — она контрпродуктивна и лишь повышает привлекательность запрещённого контента — а создание качественной альтернативы. YouTube-канал Министерства обороны России «Звезда», православный портал «Православие.ру», проект «История.рф» — примеры движения в правильном направлении, однако их совокупная аудитория несопоставима с аудиторией деструктивных ресурсов.

Деструктивные группы активно используют академические институты для придания своим фальсификациям научного статуса. Диссертации, монографии, рецензируемые статьи — всё это создаёт видимость научности. Противодействие требует не административного давления на академическую среду, а повышения качества академической верификации: усиления рецензирования, публикации первичных источников, создания открытых баз данных.

Значительная часть фальсификаций финансируется и координируется из-за рубежа. Это требует международного измерения ответа: взаимодействия с зарубежными академическими институтами, разделяющими принципы исторической точности; участия в международных конференциях; публикации русскоязычных исследований в переводе на ведущие мировые языки.

Концепции деструктивной (про)западной субкультуры («Малого народа», «антинарода» и др.), разработанные Кошеном, Шафаревичем, Гумилёвым и Шишкиным, представляют собой не политическую публицистику, а строгий аналитический инструментарий, позволяющий идентифицировать деструктивные группы и описать механизмы их воздействия на историческую память. Совпадение выводов авторов, работавших независимо друг от друга в разных странах и эпохах, свидетельствует об устойчивости описываемого феномена.

Противодействие фальсификации истории не может быть эффективным при монопольном участии одного актора. Государство без церкви лишено нравственного авторитета и исторической глубины; церковь без государства лишена правовых и институциональных инструментов; оба без гражданского общества лишены низового доверия и живой инициативы.

Модель трёхстороннего взаимодействия, основанная на чётком разграничении компетенций и координации на нормативном, институциональном, образовательном и медийном уровнях, представляется наиболее перспективной. Её реализация требует политической воли, академической честности и гражданской ответственности — качеств, которые сами по себе являются антитезой деструктивному духу (про)западной субкультуры.

Историческая память — не архивная категория. Это живая основа национальной идентичности, без которой народ теряет способность к историческому действию. Её защита есть условие национального выживания.

Список литературы:

1. Кошен О. Малые республики. Философские общества и современная демократия. — М.: Айрис-пресс, 2004. — 288 с.
2. Шафаревич И.Р. Русофобия // Шафаревич И.Р. Собрание сочинений. Т. 2. — М.: Терра, 1994. — С. 3–90.
3. Гумилёв Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. — М.: АСТ, 2016. — 560 с.
4. Гумилёв Л.Н. Конец и вновь начало. — М.: Рольф, 2000. — 384 с.
5. Шишкин М.А. Антинарод. Технологии разрушения России. — М.: Алгоритм, 2016. — 256 с.
6. Манойло А.В. Технологии несилового разрешения современных конфликтов. — М.: Горячая линия — Телеком, 2008. — 392 с.
7. Нарочницкая Н.А. Россия и русские в мировой истории. — М.: Международные отношения, 2004. — 536 с.
8. Сахаров А.Н. Россия: народ, правители, цивилизация. — М.: ИРИ РАН, 2004. — 420 с.
9. Тишков В.А. Реквием по этносу: исследования по социально-культурной антропологии. — М.: Наука, 2003. — 544 с.
10. Зубов А.Б. (ред.) История России. XX век. — М.: Астрель, 2009. — 1023 с.
11. Федеральный закон № 128-ФЗ от 05.05.2014 «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» (введение ст. 354.1 УК РФ).
12. Rastoguev S.P. Information Warfare. — M.: Radio i svyaz, 1998. — 416 p.
13. Cochin A. Les sociétés de pensée et la démocratie moderne. — Paris: Plon-Nourrit, 1921. — 312 p.
14. Концепция преподавания истории России в общеобразовательных организациях Российской Федерации. — М.: Просвещение, 2023.
15. Доклад Российского исторического общества «Об основных направлениях работы по противодействию фальсификациям отечественной истории». — М.: РИО, 2022.