ПРОБЛЕМА ГРАЖДАНСКО-ПРАВОВОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА ВРЕД, ПРИЧИНЕННЫЙ СИСТЕМАМИ ИСКУССТВЕННОГО ИНТЕЛЛЕКТА: ПОИСК ПРАВОВОЙ МОДЕЛИ

АННОТАЦИЯ

В статье анализируется проблема гражданско-правовой квалификации вреда, причиненного автономными системами искусственного интеллекта (ИИ). На основе Гражданского кодекса РФ, доктринальных источников и зарубежного опыта (AI Act ЕС) проводится сравнительно-правовой анализ существующих теорий правового статуса ИИ (объект vs субъект права). Авторами выявляются недостатки применения традиционных деликтных конструкций, предусмотренных статьями 1064 и 1079 ГК РФ. Особое внимание уделяется обоснованию неэффективности прямого переноса существующих норм и необходимости внедрения специальной комбинированной модели правового регулирования, основанной на риск-ориентированном подходе и многоуровневой системе распределения ответственности между разработчиком, оператором и пользователем. Сделан вывод о необходимости создания комплексного института обязательного страхования ответственности при эксплуатации высокорисковых систем ИИ.

Ключевые слова: искусственный интеллект, деликтная ответственность, источник повышенной опасности, правосубъектность ИИ, риск-ориентированный подход, гражданско-правовая ответственность, правовое моделирование, цифровое право, автономные системы;

Правовое регулирование ответственности за вред, причиненный системами искусственного интеллекта, формируется на стыке классических цивилистических подходов и новейших технологических вызовов, при этом именно частноправовое измерение в настоящее время определяет устойчивость гражданского оборота и предсказуемость защиты прав потерпевших [2, с. 27–29; 3, с. 69–71]. Развитие технологий ИИ и их повсеместное внедрение в ключевые сферы общественной жизни, такие как медицина, транспорт и финансовый сектор, актуализирует проблему юридической оценки последствий их автономного функционирования. В условиях, когда количество инцидентов с участием ИИ за последнее десятилетие многократно возросло, традиционные институты деликтного права, разработанные для регулирования действий человека и созданных им механизмов, демонстрируют свою несостоятельность [2, с. 28–30; 5, с. 2–3]. Феномен «черного ящика» алгоритмов и способность систем к самообучению порождают ситуацию «беспробельного вреда»: вред есть, а четкого правового механизма его возмещения и фигуры надлежащего ответчика в действующем законодательстве Российской Федерации не предусмотрено.

В современной цивилистической доктрине сложились два полярных подхода к определению места ИИ в системе правовых отношений, и выбор между ними напрямую влияет на конструкцию ответственности [1, с. 32–33; 4]. Доминирующий в российской правоприменительной практике подход, которого придерживаются, в частности, М. Р. Саитов, С. В. Зыков, А. А. Богустов, С. А. Синицын и другие, рассматривает ИИ как объект права. В его основе лежит постулат о том, что ИИ представляет собой сложный результат интеллектуальной деятельности человека, который не способен обладать автономной волей в юридическом смысле [4]. Суды неоднократно указывали, что «ИИ не обладает статусом субъекта гражданского права и не может самостоятельно формировать юридически значимое волеизъявление». В российском гражданском праве ИИ однозначно рассматривается как объект, что означает невозможность самостоятельного несения им прав и обязанностей, однако допускает его участие в обороте в качестве предмета сделок [4].

В качестве альтернативы в зарубежной и отечественной науке обсуждается концепция наделения высокоавтономных систем ограниченной правосубъектностью по аналогии с юридическими лицами — концепция «электронного лица» [3, с. 72–73; 5, с. 3–4]. В российской доктрине одним из наиболее последовательных сторонников этого подхода является П.М. Морхат, предложивший рассматривать юнит искусственного интеллекта в качестве особого «электронного лица» [8, с. 74-77]. Сторонники, такие как В.С. Руф, В.Э. Мецлер, С.С. Ананьев, а также зарубежные авторы X. Александер, Дж. Саймон и Ф. Пинар этой теории полагают, что по мере усложнения алгоритмов неизбежно появление юридической фикции, которая могла бы самостоятельно участвовать в обороте и нести ответственность в пределах закрепленного за ней имущественного пула.[9, с.35-38; 17, с.55-77] Однако данная концепция подвергается серьезной критике в российской правовой науке. Прежде всего, противники наделения ИИ правосубъектностью указывают на отсутствие у него обособленного имущества, что является необходимым признаком юридического лица согласно ст. 48 ГК РФ. Например, В.А. Виноградов в работе «Intellectus ex machina: видимость, потенциальная правосубъектность, ответственность за действия и решения искусственного интеллекта» [13, c.588-607] подчеркивает, что ИИ не может быть субъектом права именно в силу отсутствия собственного имущества. Схожий вывод сделал и А.И. Медведев, который в своем исследовании «Концепция правосубъектности искусственного интеллекта в российской юридической науке: критический анализ» приходит к заключению, что «наделение искусственного интеллекта правосубъектностью является маловероятным в ближайшей обозримой перспективе»[14, с. 40-45]. О.В. Порываева в своей статье «Проблема правосубъектности» [15,с. 31-34] анализирует коллизии правовой системы и приходит к выводам о сложности признания ИИ субъектом права. Кроме того, А.В. Журавлева и Ю.А. Куликова приходят к выводу о «невозможности наделения юнита ИИ статусом субъекта правоотношений». [16]

Наиболее остро несовершенство существующих правовых механизмов проявляется при попытке применения традиционных деликтных конструкций, закрепленных в Гражданском кодексе РФ [1, с. 27–28; 2, с. 29–31]. Ключевым препятствием для использования генерального деликта по ст. 1064 ГК РФ является необходимость доказывания состава правонарушения, включая вину причинителя вреда и наличие прямой причинно-следственной связи. В контексте использования нейросетей и систем глубокого машинного обучения установление того, чье именно действие привело к вредоносному результату, становится крайне затруднительным или объективно невозможным [1, с. 28–29; 6]. Традиционное процессуальное право не дает ответа, к кому предъявлять иск и как доказывать вину, что ставит потерпевшего в заведомо невыгодное положение, противоречащее принципу полного возмещения вреда [6].

Как отмечает А.А. Антонов, использование искусственного интеллекта сопряжено с рисками, которые не могут быть полностью контролируемы человеком. [11, с.107-114] Схожей позиции придерживается Г.А. Гаджиев, предлагающий рассматривать робота-агента в качестве особого источника повышенной опасности. [12, с.15-29] Они полагают, что вредоносность ИИ наиболее близка к режиму ответственности за вред, причиненный деятельностью, создающей повышенную опасность для окружающих (ст. 1079 ГК РФ) [2, с. 31–32; 4]. Привлекательность данной конструкции заключается в безвиновном характере ответственности владельца. Однако существуют серьезные теоретические препятствия [4]. Согласно устоявшейся судебной практике, под источником повышенной опасности представляется объект, чьи вредоносные свойства не поддаются полному контролю человека в процессе его эксплуатации [6]. Разработчик контролирует ИИ на стадии создания кода, но после выпуска системы в открытую среду контроль может быть утрачен, что не позволяет в полной мере идентифицировать систему с «механизмом» в смысле ст. 1079 ГК РФ [2, с. 32–33; 4]. Отнесение любого программного обеспечения к источнику повышенной опасности способно привести к чрезмерному расширению сферы действия данной нормы и необоснованному возложению рисков исключительно на конечного пользователя [2, с. 33]. В этой связи показательной является позиция Л.Ю. Василевской, которая также предостерегает от механического распространения режима источника повышенной опасности на все системы ИИ без исключения. [3, с.2-5] Однако в отличие от Василевской, сделавшей акцент на типологизации ИИ и сохранении существующих норм, авторы данной статьи предлагают более решительный шаг — создание самостоятельного комплексного института, основанного на обязательном страховании рисков и многоуровневом распределении ответственности.

Проведенный анализ свидетельствует о том, что попытки механического «втискивания» ИИ в прокрустово ложе существующих статей Гражданского кодекса не способны обеспечить баланс интересов участников оборота [3, с. 76–77; 5, с. 3-15]. Оптимальной стратегией, как показывает опыт Европейского Союза (AI Act), является дифференциация правовых требований в зависимости от уровня потенциальной опасности, которую представляет конкретная система ИИ [7]. Для систем с минимальным риском достаточно общих принципов деликтного права. Для систем высокого риска требуется специальный режим, включающий обязательное страхование и четкую презумпцию распределения бремени доказывания [3, с. 77; 7].

В качестве перспективной правовой модели предлагается разделение ответственности по сферам контроля, а именно: разработчик, оператор и пользователь [1, с. 31; 3, с. 77–78]. В основе данной модели лежит идея о том, что каждый субъект должен нести ответственность за свой сегмент управления рисками: за ошибки в программном коде отвечает разработчик, за технические неисправности – производитель оборудования, а за нарушение правил эксплуатации или вмешательство в работу системы – владелец [1, с. 32–33]. При невозможности установить конкретного виновника вред должен компенсироваться из средств специализированного страхового фонда. Введение механизма обязательного страхования гражданской ответственности при эксплуатации систем ИИ высокого риска позволит, с одной стороны, гарантировать возмещение вреда потерпевшим, а с другой – создать экономические стимулы для владельцев и разработчиков к повышению безопасности [3, с. 78; 5, с. 5].

На основе анализа приведенных источников можно констатировать, что существующие правовые институты, предусмотренные ст. 1064 и 1079 ГК РФ, не обеспечивают адекватного и справедливого механизма возмещения вреда, причиненного автономными системами искусственного интеллекта [1, с. 34–35; 2, с. 34; 3, с. 79; 5, с. 5]. Наиболее эффективной моделью является не выбор одного из существующих правовых режимов, а создание комплексного, гибкого специального регулирования. Предложенная авторами комбинированная модель, сочетающая риск-ориентированный подход, многоуровневое распределение ответственности и механизмы обязательного страхования, позволяет сбалансировать интересы потерпевших, разработчиков и государства, обеспечивая как надлежащую защиту прав граждан, так и условия для дальнейшего технологического прогресса [1, с. 35; 3, с. 79; 5, с. 5].

Список литературы:

1. Дробышева А.В. Искусственный интеллект и гражданско-правовая ответственность: проблемы квалификации / А.В. Дробышева // Современный юрист. — 2025. — № 1. — С. 27–35.
2. Селиванова Е.С., Саркисян В.В. Правовые модели ответственности за вред, причиненный системами ИИ: основания, механизмы и критерии формирования // Актуальные проблемы российского права. — 2025. — № 4. — С. 68–77.
3. Василевская Л.Ю. Деликтная ответственность за причинение вреда искусственным интеллектом: проблемы и перспективы развития // Гражданское право. — 2025. — № 4. — С. 2–5.
4. Технология искусственного интеллекта как объект повышенной опасности: правовой анализ в контексте положений российского законодательства [Электронный ресурс] // Юридический мир. — 2026. — № 1. — URL: https://юрист.рф/opinions/tehnologiya-iskusstvennogo-intellekta-kak-obekt-povyshennoj-opasnosti-pravovoj-analiz-v-kontekste-polozhenij-rossijskogo-zakonodatelstva/ (дата обращения: 02.04.2026).
5. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 26.01.2010 № 1 «О применении судами гражданского законодательства, регулирующего отношения по обязательствам вследствие причинения вреда жизни или здоровью гражданина» // Бюллетень Верховного Суда РФ. — 2010. — № 2. — С. 3–15.
6. Proposal for a Regulation of the European Parliament and of the Council laying down harmonised rules on artificial intelligence (Artificial Intelligence Act) [Electronic resource] // COM/2021/206 final. — URL: https://www.ictrecht.nl/hubfs/Factsheets/AI%20Act%20final%20consolidated%20Document.pdf (дата обращения: 02.04.2026).
7. Морхат П.М. Правосубъектность юнитов искусственного интеллекта. Гражданско-правовое исследование : монография / П.М. Морхат. — М. : ЮНИТИ-ДАНА, 2018. — 215 с.
8. Морхат П.М. Концепт «электронного лица» в классификации субъектного состава лиц в гражданском праве // Право и государство: теория и практика. — 2018. — № 8 (164). — С. 74–77.
9. Руф В.С., Мецлер В.Э. Искусственный интеллект: право, оторванное от реальности? // Law Afterknown: право за гранью обыденного : материалы III Международного молодежного юридического форума (г. Тюмень, 16–17 мая 2024 г.). — Тюмень : Изд-во ТюмГУ, 2024. — С. 35–38.
10. Ананьев С.С. Правосубъектность искусственного интеллекта // XIV Машеровские чтения : материалы международной научно-практической конференции студентов, магистрантов и аспирантов (г. Витебск, 18–19 октября 2020 г.). — Витебск : ВГУ имени П.М. Машерова, 2020. — С. 112–114.
11. Антонов А.А. Искусственный интеллект как источник повышенной опасности // Юрист. — 2020. — № 7. — С. 69–74.
12. Гаджиев Г.А. Является ли робот-агент лицом? (поиск правовых форм для регулирования цифровой экономики) // Журнал российского права. — 2018. — № 1 (253). — С. 15–29.
13. Виноградов В.А. Intellectus ex machina: видимость, потенциальная правосубъектность, ответственность за действия и решения искусственного интеллекта // Вестник Санкт-Петербургского университета. Право. — 2025. — Т. 16. — № 3. — С. 588–607.
14. Медведев А.И. Концепция правосубъектности искусственного интеллекта в российской юридической науке: критический анализ // Научный компонент. — 2022. — № 1. — С. 40–45.
15. Порываева О.В. Проблема правосубъектности искусственного интеллекта в правовой системе государства // Власть. — 2025. — Т. 33. — № 4. — С. 31–34.
16. Журавлева А.В., Куликова Ю.А. Искусственный интеллект как субъект права [Электронный ресурс] // SciNetwork. — 2025. — URL: https://scinetwork.ru/ (дата обращения: 05.05.2026).
17. Alexander H., Simon J.A., Pinard F. How Should the Law Treat Future AI Systems? Fictional Legal Personhood versus Legal Identity // Legal Studies. — 2026. — Vol. 42. — No. 1. — P. 55–77.