СОЦИАЛЬНОЕ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВО КАК ФОРМА КОРПОРАТИВНОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ

АННОТАЦИЯ

В статье социальное предпринимательство рассматривается как прикладной механизм реализации корпоративной социальной ответственности в системе гражданского и предпринимательского права. Раскрываются предпосылки становления социального предпринимательства, его отличие от благотворительности и основные организационные модели (некоммерческие, коммерческие и гибридные). Отдельное внимание уделено российской специфике: эволюции нормативного закрепления понятий «социальное предпринимательство» и «социальное предприятие», роли субъектов МСП, а также практике корпоративных грантовых программ крупных компаний. Формулируются выводы о значении правовой определенности, социальной отчетности и баланса между извлечением прибыли и социальной миссией для устойчивого развития данного сектора.

ABSTRACT

The article considers social entrepreneurship as an applied mechanism for the implementation of corporate social responsibility in the system of civil and business law. The prerequisites for the formation of social entrepreneurship, its difference from charity, and the main organizational models (non-profit, commercial, and hybrid) are revealed. Special attention is paid to Russian specifics: the evolution of the regulatory consolidation of the concepts of "social entrepreneurship" and "social enterprise", the role of SMEs, as well as the practice of corporate grant programs of large companies. Conclusions are drawn about the importance of legal certainty, social accountability, and a balance between profit and social mission for the sustainable development of this sector.

Ключевые слова: социальное предпринимательство, социальное предприятие, корпоративная социальная ответственность, КСО, субъекты МСП, социальная миссия, грантовая поддержка, социальная отчетность, гибридные модели, гражданско-правовое регулирование, предпринимательское право, государственная поддержка.

Keywords: social entrepreneurship, social enterprise, corporate social responsibility, CSR, SME entities, social mission, grant support, social reporting, hybrid models, civil law regulation, business law, government support.

Социальная ответственность бизнеса в современных условиях перестала быть исключительно добровольной «репутационной» практикой и постепенно приобретает признаки устойчивого управленческого и правового стандарта ведения предпринимательской деятельности. Для рыночной экономики это имеет принципиальное значение: предпринимательство не только формирует товары, услуги и рабочие места, но и влияет на качество социальной среды, инфраструктуру территорий, уровень занятости уязвимых групп населения, доступность отдельных общественно полезных услуг. В этой логике корпоративная социальная ответственность выступает как совокупность решений, посредством которых коммерческая организация, сохраняя предпринимательскую цель извлечения прибыли, принимает на себя дополнительные обязательства и ограничения, ориентированные на общественный интерес. Одной из форм реализации корпоративной социальной ответственности в мировой и российской практике принято рассматривать социальное предпринимательство, то есть деятельность, в которой социальная миссия встроена в бизнес-модель, а достижение общественно полезного результата обеспечивается предпринимательскими методами, финансовой устойчивостью и управляемостью проекта.

Исторически наиболее ранним проявлением общественной направленности частного капитала была благотворительность [4]. Она долгое время развивалась как частная инициатива состоятельных лиц, промышленников и купцов и выражалась в пожертвованиях, содержании медицинских учреждений, поддержке малоимущих и отдельных социальных проектов. В дальнейшем, по мере усложнения промышленного производства, роста конкуренции, усиления рабочего движения и формирования запросов на гарантии труда и социальной защиты, круг вопросов, относимых к социальной ответственности предпринимателей, расширился. В результате социальный компонент стал восприниматься не только как личная добродетель собственника, но и как инструмент управления рисками, повышения лояльности работников и потребителей, укрепления устойчивости предприятия. По существу, именно в этот период появились предпосылки современных моделей корпоративной социальной ответственности, где социальные практики становятся частью стратегии компании, а не случайным расходом на благотворительность.

В международной дискуссии понятия «социальный предприниматель» и «социальное предпринимательство» получили распространение во второй половине XX века, а особенно активно — с 1980-х годов [3]. В доктрине социальное предпринимательство обычно связывают с применением предпринимательских инструментов для решения социальных проблем, в том числе с использованием венчурных подходов к финансированию и масштабированию проектов. Широкое признание концепции во многом связано с деятельностью Б. Дрейтона, который в 1980 году создал фонд Ashoka, занимающийся отбором и поддержкой социальных предпринимателей в разных странах. По данным, приводимым в открытых источниках, к середине 2010-х годов сеть стипендиатов фонда насчитывала тысячи участников из десятков государств. Важно подчеркнуть, что такие институты, как правило, строятся на частном и грантовом финансировании, что обеспечивает относительную независимость от государственных бюджетов, но одновременно повышает значение прозрачности процедур и измеримости социального эффекта.

Юридически значимый аспект социального предпринимательства состоит в том, что оно допускает разные организационные оболочки: от некоммерческих организаций, финансируемых пожертвованиями и грантами, до коммерческих предприятий с социальной миссией, способных обеспечивать самофинансирование [1]. В литературе распространены модели, различающие, во‑первых, некоммерческие структуры «усиленного воздействия», которые реализуют социальную цель преимущественно за счет внешних ресурсов (пожертвования, субсидии, кредиты), во‑вторых, социальные бизнес‑предприятия, которые развиваются главным образом за счет собственных доходов и вынуждены выстраивать устойчивую коммерческую составляющую, и, в‑третьих, гибридные модели, сочетающие признаки некоммерческой природы (приоритет миссии) с использованием доходов от предпринимательской деятельности для поддержания собственной работы. Для правоприменителя и законодателя это различие важно тем, что оно показывает: «социальность» определяется не только организационно-правовой формой, но и реальным распределением целей, способов финансирования, ограничениями на извлечение и распределение прибыли, а также механизмами отчетности и контроля.

Рассматривая социальное предпринимательство как форму корпоративной социальной ответственности, следует отделять его от классической благотворительности. Благотворительность по своей правовой природе чаще всего является безвозмездным предоставлением имущества или средств в пользу конкретных получателей и, будучи значимой, не всегда создает устойчивый механизм воспроизводства социального результата. Социальное предпринимательство, напротив, предполагает, что социальная миссия реализуется через регулярную деятельность, основанную на договорных отношениях, обороте товаров и услуг, использовании труда работников, инвестициях, то есть через инструменты гражданского и предпринимательского права. Это переводит социальный эффект в плоскость обязательств, качества услуг, ответственности исполнителя и защищенности потребителя, что особенно важно в сферах, где задействованы уязвимые категории граждан [2]. При таком подходе устойчивость социального результата обеспечивается не разовым пожертвованием, а выстроенной бизнес-моделью, которая может масштабироваться и воспроизводиться.

Содержание корпоративной социальной ответственности по‑прежнему является дискуссионным. На практике можно выделить несколько устойчивых теоретических подходов. Традиционная позиция, часто описываемая как модель корпоративного эгоизма или приоритета интересов собственников, исходит из того, что главная обязанность бизнеса — эффективно вести хозяйственную деятельность и увеличивать стоимость компании, обеспечивая доход инвесторам, выплаты работникам и налоговые поступления государству. В этой логике социальный эффект достигается опосредованно: через рост экономики, занятость и бюджетные доходы [4]. Противоположная концепция корпоративного альтруизма настаивает на самостоятельной обязанности бизнеса участвовать в улучшении качества жизни общества и территорий присутствия, даже если такие расходы не дают прямой коммерческой отдачи в краткосрочной перспективе. Компромиссный подход, известный как теория разумного или просвещенного эгоизма, рассматривает социальную ответственность как инструмент долгосрочной устойчивости: социальные инвестиции снижают стратегические риски, повышают доверие потребителей и контрагентов, укрепляют кадровую стабильность, тем самым косвенно защищая прибыль в перспективе. Для корпоративного управления этот подход особенно важен, поскольку позволяет обосновывать социальные программы как элемент стратегии и риск‑менеджмента, а не как «нецелевые» траты.

С точки зрения гражданского и предпринимательского права социальное предпринимательство требует баланса между предпринимательской природой деятельности и заявленной социальной миссией [3]. Коммерческая организация по общему правилу создается для извлечения прибыли, и именно этот признак отличает ее от некоммерческих структур. Следовательно, если социальный проект реализуется в коммерческой форме, необходимо юридически корректно закреплять социальную цель в корпоративных документах, внутренних политиках, договорах и системе отчетности так, чтобы миссия не была декларацией, не подкрепленной управленческими и финансовыми решениями. Иначе социальная риторика превращается в имиджевую практику без реального содержания, что создает риски недостоверной информации для потребителей, партнеров и государства. В гибридных моделях отдельный вопрос связан с распределением прибыли: чем выше доля прибыли, направляемой на социальные цели, тем ближе предприятие к социальному формату; однако при отсутствии юридически понятных правил реинвестирования и раскрытия информации участники оборота сталкиваются с неопределенностью, а государственная поддержка может использоваться формально, без достижения ожидаемого общественного результата.

Российская специфика долгое время заключалась в том, что социальное предпринимательство развивалось быстрее правового регулирования [4]. До конца 2010-х годов в федеральном законодательстве отсутствовало устойчивое легальное определение социального предпринимательства и социального предприятия, а регулирование в основном опиралось на ведомственные документы и региональные инициативы. В частности, в практике упоминался приказ Минэкономразвития России, в котором фиксировались подходы к представлению социальной предпринимательской деятельности, но этого было недостаточно для формирования единой правоприменительной модели. Одновременно в России усиливалась роль крупных компаний и корпоративных фондов, которые через гранты и программы поддержки финансировали социальные проекты, фактически формируя рынок социальных инициатив независимо от наличия специального статуса у таких субъектов.

Важным институтом поддержки социального предпринимательства в России стал фонд «Наше будущее», созданный в 2007 году по инициативе предпринимателя В. Ю. Алекперова [3]. Его роль в становлении практик социального предпринимательства состоит в том, что фонд сформировал каналы отбора проектов, инструменты финансирования и сопровождения, а также публичную повестку, в которой социальный бизнес рассматривается как самостоятельное направление предпринимательства, а не как разновидность благотворительности. Вместе с тем до появления легальных дефиниций на федеральном уровне социальные предприниматели вынуждены были использовать общие режимы для малого и среднего бизнеса, а для получения отдельных льгот — прибегать к конструкциям некоммерческих организаций или партнерству с фондами. Это создавало неоднородность практики и затрудняло формирование статистики, критериев эффективности и единых требований к социальной отчетности.

Попытки нормативного закрепления социального предпринимательства предпринимались неоднократно. Обсуждались варианты включения соответствующих понятий в законодательство о конкуренции и о развитии малого и среднего предпринимательства, предлагались проекты, вводившие критерии по доле «социальных» работников, доле фонда оплаты труда, а также по доле доходов от социально ориентированной деятельности и направлению прибыли на достижение общественно полезных целей. Существенный шаг был сделан в 2019 году, когда Федеральным законом от 26 июля 2019 года № 245‑ФЗ были внесены изменения в Федеральный закон № 209‑ФЗ «О развитии малого и среднего предпринимательства в Российской Федерации», и в законодательство введены понятия «социальное предпринимательство» и «социальное предприятие» [1]. Концептуально законодатель связал социальное предприятие с субъектами малого и среднего предпринимательства, установив критерии отнесения к социальным предприятиям через осуществление определенных видов деятельности и выполнение пороговых показателей, связанных, в частности, с трудовой интеграцией уязвимых категорий граждан, производством или реализацией товаров и услуг, предназначенных для таких категорий, а также оказанием общественно полезных услуг в социально значимых сферах. Одновременно предусмотрена возможность специальной поддержки таких субъектов, что переводит социальное предпринимательство из сферы исключительно добровольных инициатив в сферу регулируемого взаимодействия бизнеса и государства.

В практическом измерении социальное предпринимательство в России реализуется в разных сегментах. Значимым примером является деятельность компании, производящей реабилитационные и ортопедические решения для граждан с нарушениями опорно‑двигательного аппарата, ориентированная на повышение доступности технологий и улучшение качества жизни людей, нуждающихся в протезировании и средствах реабилитации. Для гражданско‑правового анализа такие проекты важны тем, что они показывают: социальная миссия не исключает возмездных договоров и коммерческого оборота, но требует повышенных стандартов качества, ответственности и добросовестности, поскольку конечный потребитель зачастую относится к уязвимой категории и нуждается в дополнительной защите.

Отдельный пласт социальной ответственности в России формируют крупные корпоративные программы, реализуемые ведущими компаниями через грантовые конкурсы и благотворительные фонды. Например, ПАО «Лукойл» на протяжении многих лет организует конкурсы социальных и культурных проектов, направленные на поддержку местных инициатив в регионах присутствия, что позволяет финансировать большое количество относительно небольших проектов и тем самым создавать распределенный социальный эффект. АО «ОМК» развивает конкурс «ОМК‑Партнерство», поддерживая социальные и благотворительные инициативы, в том числе через вовлечение волонтеров; по данным, раскрываемым компанией, объемы финансирования социальных программ в отдельные годы исчислялись сотнями миллионов рублей. ПАО «Газпром» реализует грантовые программы поддержки местных сообществ, ориентированные на образование, культуру, сохранение наследия и развитие территорий; в публичных сообщениях компании указывается на значительное количество поддержанных проектов за период действия программ, а также на сопровождение проектов, что повышает вероятность устойчивого результата. Эти примеры демонстрируют, что корпоративная социальная ответственность в России часто реализуется через грантовые механизмы, которые юридически оформляются как финансирование проектов на конкурсной основе и требуют процедур отбора, контроля целевого использования средств и отчетности.

Вместе с тем российская модель корпоративной социальной ответственности и социального предпринимательства сохраняет ряд особенностей. В публичной плоскости КСО нередко воспринимается как инструмент формирования благоприятного имиджа компании перед государством и ключевыми стейкхолдерами, тогда как в европейской практике акцент чаще делается на правах человека, стандартах устойчивого развития, вовлечении уязвимых групп и развитии инклюзивных моделей [2]. Существенное различие проявляется и в социальной отчетности: в странах ЕС раскрытие нефинансовой информации и устойчивых практик является широко распространенным стандартом для крупных компаний, тогда как в России объем и качество социальной отчетности неоднородны и зависят от корпоративной политики конкретного бизнеса. С точки зрения предпринимательского права это имеет прямое значение: там, где отсутствуют понятные стандарты раскрытия информации о социальных программах и их результативности, повышаются риски формального подхода, а также риски недостоверного позиционирования компании и проектов.

Правовая фиксация понятия социального предприятия в законодательстве о МСП создала основу для дальнейшего развития сектора, однако сама по себе дефиниция не решает вопросов финансовой устойчивости, доступа к рынкам и юридического сопровождения социальных проектов. Для устойчивого развития социального предпринимательства требуется согласованность нескольких элементов: наличие ясных критериев отнесения к социальным предприятиям и понятных процедур включения в соответствующие реестры; меры поддержки, которые действительно компенсируют повышенные издержки социально ориентированной деятельности; развитие инструментов финансирования, включая микрофинансирование, гарантийные механизмы, специальные кредитные продукты; обеспечение участия социальных предприятий в закупках и сервисных контрактах, где социальный эффект может быть частью технического задания; формирование стандартов отчетности и оценки социального результата, которые защищают как интерес государства, так и интерес добросовестного предпринимателя. Не менее важно, чтобы меры поддержки не стимулировали формальное «присвоение» социального статуса без реального общественно полезного содержания, поскольку это подрывает доверие к институту и снижает эффективность распределения ресурсов.

В целом социальное предпринимательство объективно может рассматриваться как одна из наиболее практикоориентированных форм корпоративной социальной ответственности, поскольку оно соединяет общественную цель с механизмами гражданского оборота и предпринимательской эффективности. Российская правовая система в 2019 году сделала значимый шаг, закрепив базовые понятия и связав социальные предприятия с сектором малого и среднего бизнеса, что открывает возможность адресной поддержки. Одновременно сохраняется потребность в дальнейшем развитии правовых и управленческих инструментов, обеспечивающих прозрачность социальной миссии, измеримость результата и устойчивость проектов. Для предпринимательского права в данной сфере ключевыми остаются вопросы правовой определенности статуса социального предприятия, корректного баланса прибыли и миссии, надлежащего корпоративного управления и договорной дисциплины, а также сопоставимости российской модели КСО с международными стандартами, особенно в части социальной отчетности и защиты прав уязвимых групп, ради которых социальные бизнес‑модели в конечном итоге и создаются.

Список литературы:

1. Федеральный закон от 26.07.2019 N 245-ФЗ О внесении изменений в Федеральный закон «О развитии малого и среднего предпринимательства в Российской Федерации» в части закрепления понятий «социальное предпринимательство», «социальное предприятие» // Информационно-правовой портал «Консультант плюс». [Электронный ресурс]. – URL: http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_329995/ (дата обращения: 15.02.2026).
2. Позднякова, Ж.С. Корпоративная социальная ответственность: учебное пособие. - Ч.-ОУ ВО «ЮУИУиЭ», 2018.
3. Гюлджян, А.Г. Социальное предпринимательство в России: вызовы и пути развития // Молодой ученый. 2019. №37. С. 79-81. URL https://moluch.ru/archive/275/62385/ (дата обращения: 15.02.2026).
4. Позднякова, Ж.С. Российская специфика КСО: проблемы и перспективы // «Экономика, социология и право». 2019. № 2. С. 8-12.
5. Конкурс социальных проектов // ЛУКОЙЛ. [Электронный ресурс]. – URL: http://www.lukoil.ru/Responsibility/SocialInvestment/SocialProjectsCompetition  (дата обращения: 15.02.2026).
6. Объединенная металлургическая компания (АО «ОМК») // ОМК. [Электронный ресурс]. – URL: https://omk.ru/company/about/ (дата обращения: 15.02.2026)