ЭВОЛЮЦИЯ ОТВЕТСТВЕННОСТИ, ОСНОВАННОЙ НА ЗНАНИИ В DSA И ЕЕ АДАПТАЦИЯ В СТ. 1253.1 ГК РФ

EVOLUTION OF KNOWLEDGE-BASED LIABILITY IN THE DSA AND ITS ADAPTATION IN ARTICLE 1253.1 OF THE RUSSIAN CIVIL CODE

Nikolayev Andrey Alekseevich

Postgraduate, Non-State Educational Private Institution of Higher Education «Moscow Financial-Industrial University ’Synergy»

Russia, Moscow

АННОТАЦИЯ

В статье анализируется эволюция модели ответственности информационных посредников от Директивы 2000/31/ЕС к Регламенту DSA (ст. 7). Выявлен парадокс «доброго самаритянина» и предложены меры адаптации в ст. 1253.1 ГК РФ: Good Samaritan-оговорка, унификация уведомлений, дифференциация для крупных платформ. Сравнивается практика Суда ЕС и Верховного суда РФ.

ABSTRACT

The article examines the evolution of intermediary liability from Directive 2000/31/EC to the DSA (Art. 7), identifying the «Good Samaritan» paradox. Proposals for adaptation in Art. 1253.1 of the Russian Civil Code include a Good Samaritan clause, unified notice standards, and differentiation for major platforms. EU and Russian case law are compared.

Ключевые слова: DSA, информационные посредники, онлайн-платформы, риск-ориентированное регулирование, нейтральная роль провайдера, добросовестный мониторинг, судебная практика ЕС.

Keywords: DSA, information intermediaries, online platforms, risk-based regulation, neutral hosting provider, voluntary monitoring, EU case law.

Введение

Одним из основных критериев квалификации лица в качестве информационного посредника является наличие у него знания о противоправном контенте. На основе данного критерия выстроено регулирование указанного института во многих правопорядках, и европейское законодательство не является исключением. Положения Директивы 2000/31/ЕС «О некоторых правовых аспектах информационных услуг на внутреннем рынке» (далее — Директива об электронной коммерции) [14] были разработаны на основе аналогичных норм законодательства США, а именно раздела 512(c) Закона об авторском праве в цифровую эпоху 1998 года (Digital Millennium Copyright Act, DMCA). В европейской доктрине такой подход именуется ответственностью, основанной на знании (knowledge-based liability) [11, с. 319]. Одной из основных целей вводимого в Директиве об электронной коммерции регулирования согласно п. 2 преамбулы являлось стимулирование экономического роста и инвестиций в инновации, развитие электронной коммерции, создание благоприятных условий для новых типов бизнес-моделей. [14]  Спустя 25 лет можно не без оснований отметить, что введенный подход как минимум не замедлил экономическое развитие, а более того, способствовал стремительному развитию указанных сфер [12].

Тем не менее, стремительная цифровая трансформация и рост популярности услуг, предоставляемых такими субъектами, как маркетплейсы, классифайды, поисковики, социальные сети и т.д., привели к появлению новых системных рисков и проблем в области антимонопольного регулирования, защиты прав потребителей, информационной безопасности и демократических процессов. В ЕС эти вызовы стимулировали разработку единого Регламента (ЕС) 2022/2065 Европейского парламента и Совета от 19 октября 2022 года о едином рынке цифровых услуг (DSA) для создания безопасной, предсказуемой и заслуживающей доверия онлайн-среды. Сохраняя в качестве фундамента систему knowledge-based liability, DSA дополняет существующее регулирование риск‑ориентированным подходом, стимулирующим цифровые платформы к более активной роли без риска утратить «безопасную гавань» [15].

Актуальность темы обусловлена необходимостью пересмотра модели ответственности информационных посредников, основанной на знании, с учетом отмечаемых в доктрине проблем (например, парадокс «доброго самаритянина»). В DSA предлагается решение через риск‑ориентированный подход с гарантией защиты за добросовестный мониторинг.

Целью исследования является анализ эволюции ответственности информационных посредников в контексте принятия DSA и оценка возможностей адаптации его новелл в российском праве. Объектом выступают общественные отношения, связанные с регулированием ответственности онлайн-платформ за противоправный контент. Предметом являются нормы Директивы 2000/31/ЕС, Регламента DSA, статьи 1253.1 ГК РФ, а также судебная практика Суда ЕС, Суда по интеллектуальным правам и Верховного Суда РФ.

Причины введения модели ответственности, основанной на знании

Гражданско-правовая ответственность информационных посредников выделяется на фоне подхода к строгой ответственности лиц, осуществляющих предпринимательскую деятельность, поскольку учитывается наличие вины. В российской и европейской доктрине применение строгой ответственности (strict liability) к предпринимателям обосновывается прежде всего рисковым характером их деятельности и повышенными требованиями к осмотрительности. Как отмечает А. М. Хужин, специфика предпринимательства предполагает наличие неопровержимой презумпции вины, когда даже случайные действия вменяются субъекту в вину, и освободить от ответственности может только действие непреодолимой силы [7, с. 811]. Близкая по духу аргументация содержится в работе М. Каппеллети, который, анализируя концепцию «риск-выгода» (risk-benefit), распространенную во Франции, Италии и США, напрямую обосновывает, что лицо (предприниматель), которое извлекает выгоду (прибыль) из деятельности, создающей риск для окружающих, должно компенсировать вред, причиненный реализацией этого риска, независимо от наличия его вины [9, с. 81].

Однако для информационных посредников применение данного принципа представляется не только экономически нецелесообразным, но и технически невозможным. Ф. Вилман в своем анализе системы ответственности хостинг-провайдеров в ЕС выделяет два ключевых аргумента против применения строгой ответственности к информационным посредникам:

• Во-первых, размещаемый пользователями контент по определению не может принадлежать посреднику, то есть провайдеры не создают и не размещают этот контент самостоятельно и, по крайней мере изначально, не имеют ни знаний, ни контроля над ним [12, с. 322].
• Во-вторых, решающее значение имеют колоссальные объемы пользовательского контента. В качестве примера автор ссылается на дело Religious Technology Center v. Netcom On-Line Communication Services, Inc. (907 F. Supp. 1361, N.D. Cal. 1995), где суд указал, что миллиарды битов данных проходят через Интернет и неизбежно хранятся на серверах по всей сети, и практически невозможно отсеять незаконные фрагменты от законных [3]. При этом сам по себе внушительный объем обрабатываемых данных не исключает возможности получения посредником знаний о нем, но потребовало бы принятия провайдером таких мер, которые значительно повлияли бы на качество оказываемых услуг.

Таким образом, применение или неприменение концепции строгой ответственности является вопросом баланса интересов всех вовлеченных сторон. Как отмечает Н. В. Иванов в своей монографии, в большинстве случаев информационный посредник действительно не знает о том, нарушают ли действия того или иного пользователя, которому он содействует в размещении информации в Сети, интеллектуальные права третьих лиц, потому что он не отслеживает и не анализирует в реальном времени все случаи использования объектов интеллектуальной собственности пользователями сети, и не осведомлен о взаимоотношениях пользователя и правообладателя [5, с. 262]. Модель ответственности, основанной на знании, направлена на достижение компромисса. Она исключает строгую ответственность и общую обязанность мониторинга, но одновременно предоставляет правообладателям процедурные механизмы защиты (уведомление и удаление контента).

Проблемы модели основанной на знании и новеллы DSA

Признаки деятельности информационного посредника в большинстве своем характеризуют данного субъекта как максимально нейтральное и пассивное лицо, которое не инициирует передачу, размещение материалов, не изменяет их, и у него не должно быть субъективного (знал) или объективного (должен был знать) знания об этом. Вместе с тем выделяется такой признак, как способность реагировать на нарушение прав на результаты интеллектуальной деятельности третьих лиц путем применения технических мер. Данный признак, напротив, характеризует субъекта как лицо, активно предпринимающее действия по устранению нарушения.

Последний признак в совокупности с критерием знания из-за своей неоднозначной интерпретации, в частности в судебной практике (например, дело L’Oréal v. eBay [2]) породил так называемый парадокс «доброго самаритянина». Данное явление выражается в противоречии между основной моделью поведения информационных посредников, основанной на нейтрально-пассивном типе осторожности и осуществлением по своей воле проактивной стратегии комплексного мониторинга, что, однако, таит в себе риск чрезмерного удаления контента [8, с. 177]. Порождаемая данным парадоксом неопределенность, в частности, влияла на малые и средние цифровые платформы в части внедрения автоматических систем определения незаконного контента и расширения команд модерации, чтобы не быть приравненными к «активным» посредникам, теряющим иммунитет.

Суд Европейского союза принимал попытки смягчить его, в частности в деле YouTube vs Cyando (C‑682/18) указывал, что применение технологических мер, направленных на выявление среди видеороликов, предоставляемых общественности через платформу YouTube, контента, который может нарушать авторские права, не означает, что, поступая таким образом, этот оператор играет активную роль, предоставляя ему информацию о содержании этих видеороликов и контроль над ним [1]. Тем не менее, поскольку Директива об электронной коммерции является актом гармонизации, на национальном уровне отдельных государств-членов ЕС могли приниматься более жесткие стандарты, а описанная практика не могла полностью исключить риски лишения формального иммунитета.

Принятие DSA стало прямым ответом на вызовы, созданные парадоксом «доброго самаритянина». В ст. 7 DSA описанный в решении суда (YouTube vs Cyando) подход получил свое закрепление на уровне регламента. В указанной норме подтверждается, что поставщики посреднических услуг могут ссылаться на освобождение от ответственности, предусмотренное ст. 4-6 DSA, если они проводят добровольные добросовестные расследования в отношении незаконного контента или принимают необходимые меры для соблюдения национального законодательства или законодательства ЕС, даже если это приводит к тому, что они начинают играть ненейтральную роль, которая в обычных условиях не позволила бы им считаться хостинг-провайдерами. Данная статья по своей сути должна стать гарантией того, что платформы могут усиливать ex ante‑мониторинг, не опасаясь автоматической утраты иммунитета [11, с. 87].

Важно отметить, что данная норма не защищает информационных посредников от отсутствия реакции на уведомление о нарушении. Данное положение по сути устанавливает более широкие границы нейтрального поведения информационных посредников, где поощряется внедрение добросовестных и не ущемляющих прав третьих лиц практик борьбы с незаконным контентом. При этом в доктрине высказываются справедливые замечания, что в настоящий момент посредники сами будут решать, действуют ли они добросовестно и осмотрительно, что может оказаться для них сложной и нежелательной задачей, поскольку они не захотят переходить порог осведомленности или знаний, за которым последует утрата иммунитета [10, с. 44].

Таким образом, DSA институционализирует в статье 7 компромисс между нейтральностью и проактивностью платформ, формально снимая главный страх перед утратой иммунитета за добросовестный мониторинг.[15] Однако реальное содержание этой «зоны безопасности» будет определяться правоприменением, в том числе национальными судами государств‑членов. Это особенно важно в сравнительной перспективе, поскольку российская модель «безопасной гавани» пока не содержит сопоставимых гарантий и развивает критерии «знания» преимущественно через судебную практику, что требует отдельного анализа.

Российская модель ответственности информационных посредников и ее соотношение с подходом DSA

Российское гражданское законодательство восприняло модель регулирования ответственности информационных посредников из DMCA и Директивы об электронной коммерции. Положения статьи 1253.1 ГК РФ также базируются на концепции «безопасной гавани» (safe harbour) и содержат похожий перечень видов деятельности и условий, при которых субъекты, осуществляющие данную деятельность, освобождаются от ответственности. Положения статьи 1253.1 ГК РФ дополняют нормы Федерального закона от 27.07.2006 № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» (далее — Закон об информации) в части процедуры подачи уведомления о нарушении.[16]

В судебных актах отмечается схожая с закрепленной в преамбуле Директивы об электронной коммерции цель введения института информационного посредника. Например, в решении Перовского районного суда г. Москвы от 14 декабря 2020 г. по делу № 2-4091/2020 суд отметил, что обеспечиваемый данным институтом баланс интересов позволяет людям пользоваться современными средствами общения и обмениваться с помощью них материалами без возложения на владельцев этих средств незаслуженной либо чрезмерной ответственности и рисков. Тем самым обеспечивается свобода распространения информации, достигается справедливость правового регулирования и другие конституционно значимые его цели (ответственность при наличии вины, охрана интеллектуальной собственности) с разумной степенью учета каждой из них.[17]

Однако отечественная модель регулирования ответственности информационных посредников в отличие от европейской реформировалась лишь фрагментарно, либо частично расширялась за счет судебной практики. Например, 01 февраля 2021 года Закон о защите информации был дополнен статьей 10.6, который по сути ввел режим общего мониторинга за отдельными видами незаконной информации для владельцев социальных сетей.[16] В остальном регулирование ответственности информационных посредников (в частности в контексте норм ст. 1253.1 ГК РФ) остается приближенным к европейской Директиве об электронной коммерции. Представляется, что это может быть также связано с различием в подходах к регулированию данного института, поскольку европейская Директива об электронной коммерции и DSA применяются к отношениям, связанным с распространением любой запрещенной информации, устанавливая одинаковый подход к ответственности указанных субъектов за любые нарушения в сети Интернет. В этой части российский подход ближе к американскому и является вертикальным, поскольку в ч. 3 ст. 17 Закона о защите информации содержатся иные условия освобождения от гражданско-правовой ответственности лиц за распространение информации ограниченной или запрещенной к распространению федеральным законом.[16]

При анализе отечественной судебной практики можно прийти к выводу об определенном уклоне российских судов в сторону квалификации любых активных действий информационных посредников как несоблюдения ими условий освобождения от ответственности. В пункте 78 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 23 апреля 2019 г. № 10 суд конкретизировал критерии оценки признака нейтральности услуг, оказываемых информационным посредником, указав на обязательность учета активной роли лица при формировании размещаемого материала и существенности его переработки.[18] Следовательно, если лицо активно формирует, отбирает или существенно переделывает материалы, оно перестает быть технически нейтральным и становится непосредственным пользователем или активным участником оборота охраняемых объектов, что несовместимо со статусом информационного посредника.

В другом решении суд, апеллируя к активной роли оператора маркетплейса, который осуществляет размещение информации на своем сайте на платной основе, и перерабатывает ее, разделяя на подразделы, приходит к выводу об утрате нейтральности по отношению к размещаемым материалам и обязанности по их проверке с целью выявления материалов, нарушающих права иных лиц (Постановление Суда по интеллектуальным правам от 12 апреля 2024 г. № С01-562/2024 по делу № А40-149685/2023[19]). Тем не менее, анализируя судебную практику, К. В. Геец приходит к выводу об отсутствии обязательств по общему мониторингу, а также об отсутствии потери нейтральности при внедрении технических средств по мониторингу нарушений третьих лиц [4, с. 129]. Следовательно, в этой части судебная практика РФ имеет схожий подход с практикой Суда ЕС.

Тем не менее наличие схожей практики не исключает отсутствие прямых гарантий освобождения от ответственности при осуществлении добросовестных практик по обнаружению незаконного контента, основанных на положениях закона. Следовательно, российская судебная практика в целом допускает использование отдельных технических средств выявления нарушений как элемента реагирования на уведомления и как меры добросовестного комплаенса, не отождествляя такие действия автоматически с утратой нейтральной роли посредника. Вместе с тем в действующем регулировании отсутствует прямое нормативное правило, сопоставимое по функции со статьей 7 DSA, которое бы устраняло неопределенность: может ли добровольный мониторинг или внедрение проактивных инструментов выявления незаконного контента рассматриваться как самостоятельное основание утраты иммунитета. Это позволяет заключить, что дальнейшее развитие института требует закрепления на уровне ГК РФ или разъяснений высших судов презумпции сохранения «безопасной гавани» при добросовестных и пропорциональных мерах мониторинга, при одновременном сохранении обязанности оперативного реагирования на надлежащее уведомление. Опыт DSA может быть имплементирован в положения статьи 1253.1 ГК РФ и Закона об информации путем введения оговорки о допустимости добросовестного мониторинга, унификации стандартов уведомлений и дифференциации режимов ответственности для крупных платформ.

Заключение

Модель ответственности, основанной на знании, заложенная в Директиве об электронной коммерции и DMCA, обеспечила необходимый компромисс между нейтральностью платформ и защитой интеллектуальных прав, исключив строгую ответственность и общую обязанность мониторинга, но одновременно предоставив правообладателям механизм уведомления. Однако цифровая трансформация и рост системных рисков выявили фундаментальную проблему этой модели — парадокс «доброго самаритянина», когда платформы воздерживаются от проактивных мер выявления нарушений, опасаясь утраты иммунитета за «активную роль», что стимулирует пассивность либо чрезмерное удаление контента.

Принятие DSA знаменует эволюционный переход от пассивной модели к риск-ориентированному подходу. Статья 7 DSA вводит гарантии, что добровольные добросовестные расследования и проактивный мониторинг не лишают провайдера освобождения от ответственности. Дополнительно DSA вводит дифференциацию обязанностей в зависимости от масштаба платформ и формирует комплексную систему ex ante due diligence.

Российская модель исторически близка к Директиве об электронной коммерции, а судебная практика в целом допускает технические средства мониторинга без автоматической утраты нейтральности, что сопоставимо с подходом Суда ЕС. Однако отечественное регулирование развивалось фрагментарно, сохраняя вертикальный подход к разным типам контента, в отличие от европейского.

Проведенное исследование обосновывает целесообразность внесения дополнений в ст. 1253.1 ГК РФ, закрепляющих презумпцию сохранения «безопасной гавани» при добросовестных и пропорциональных мерах мониторинга (по аналогии со статьей 7 DSA). Дополнительно предлагается ввести дифференциацию режимов ответственности для системно значимых платформ с базовой оценкой рисков и подготовить разъяснения высших судов о критериях добросовестности проактивных мер.

Список литературы:

1. Judgment of the Court of Justice of the European Union of 22 June 2021, YouTube and Cyando, Joined Cases C-682/18 and C-683/18, ECLI:EU:C:2021:503.
2. Judgment of the Court of Justice of the European Union of 12 July 2011, L'Oréal SA and Others v. eBay International AG and Others, Case C-324/09, ECLI:EU:C:2011:474.
3. Religious Technology Center v. Netcom On-Line Communication Services, Inc., 907 F. Supp. 1361 (N.D. Cal. 1995).
4. Геец К.В. Ответственность информационных посредников за нарушение исключительных прав // Журнал Суда по интеллектуальным правам. 2023. № 4 (42). С. 121–136. DOI: 10.58741/23134852_2023_4_11.
5. Иванов Н. В. Ответственность за нарушение исключительных прав : монография. — Москва : Проспект, 2025. — 360 с.
6. Савельев А.И. Критерии наличия действительного и предполагаемого знания как условия привлечения к ответственности информационного посредника // Закон. 2015. № 11. С. 48–60.
7. Хужин А.М. О конструкции строгой юридической ответственности в праве // Юридическая техника. 2013. № 7-2. С. 477–481. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/o-konstruktsii-strogoy-yuridicheskoy-otvetstvennosti-v-prave (дата обращения: 15.02.2026).
8. Шугуров М.В., Шугурова И.В. Развитие правового режима ответственности онлайн-посредников в сфере защиты авторских прав в рамках ЕС // Журнал Суда по интеллектуальным правам. 2024. № 4 (46). С. 165–195. DOI: 10.58741/23134852_2024_4_16.
9. Cappelletti M. Justifying Strict Liability: A Comparative Analysis in Legal Reasoning. Oxford: Oxford University Press, 2022. 349 p.
10. Genç-Gelgeç B. Regulating Digital Platforms: Will the DSA Correct Its Predecessor's Deficiencies? // Croatian Yearbook of European Law and Policy. 2022. Vol. 18. P. 25–68. DOI: 10.3935/cyelp.18.2022.485.
11. Kerkhof J. van de. To Host or Not to Host: Rethinking Intermediary Liability Exemption in the DSA // Nordic Journal of European Law. 2025. Vol. 8. No. 3. P. 79–112.
12. Wilman F. The EU's system of knowledge-based liability // Journal of Intellectual Property, Information Technology and Electronic Commerce Law. 2021. Vol. 12. No. 3. P. 317–342.
13. Digital economy and society statistics – households and individuals // Eurostat Statistics Explained. URL: https://ec.europa.eu/eurostat/statisticsexplained/index.php?title=Digital_economy_and_society_statistics_-_households_and_individuals#Internet_access (дата обращения: 15.02.2026).
14. Положения Директивы 2000/31/ЕС «О некоторых правовых аспектах информационных услуг на внутреннем рынке» /URL: https://www.wipo.int/wipolex/ru/legislation/details/6393 (дата обращения: 15.02.2026).
15. Регламента (ЕС) 2022/2065 Европейского парламента и Совета от 19 октября 2022 года о едином рынке цифровых услуг (DSA) /URL: https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/HIS/?uri=CELEX:32022R2065 (дата обращения: 15.02.2026).
16. Федеральный закон от 27.07.2006 № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» /URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_61798/ (дата обращения: 15.02.2026).
17. Решении Перовского районного суда г. Москвы от 14 декабря 2020 г. по делу № 2-4091/2020 /URL: https://reputation.su/sudrf/175187063 (дата обращения: 15.02.2026).
18. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 23 апреля 2019 г. № 10 /URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_323470/  (дата обращения: 15.02.2026).
19. Постановление Суда по интеллектуальным правам от 12 апреля 2024 г. № С01-562/2024 по делу № А40-149685/2023 /URL: https://base.garant.ru/408890103/ (дата обращения: 15.02.2026).
20. Гражданский кодекс РФ Часть четвертая /URL: https://base.garant.ru/10164072/7d7b9c31284350c257ca3649122f627b/ (дата обращения: 15.02.2026).